— Иван, между прочим, тоже на Долгое шел, — со значением повернулся Ермаков к Василию. — Впечатляет?
— Что вы тут сказки мне рассказываете? — не поднимая головы, раздраженно сказал Василий. — Было, не было, во сне приснилось. Если и было чего, то когда. В живых уже никого не осталось. Иван тут каким боком?
— А ты еще не задал себе вопрос, почему твое появление такой переполох у местной общественности вызвало? — без улыбки и с неожиданной жесткостью в голосе спросил Ермаков. — Пираты тоже вон всполошились, в гости наведались.
— Их проблемы, — огрызнулся Василий.
— Ну, когда шестеро на одного, это уже и твои проблемы. Ежу понятно — нежелательно им твое присутствие. Не-же-ла-тель-но! Почему?
— Знают, что он за братана всю тайгу перероет, пока причину не отыщет, — встрял Егор Рудых.
— В десятку. А что отыщет?
— Всё отыщу, — грохнул кулаком по столу Василий.
Сашка испуганно отодвинулся от него и покосился на деда. Дед подмигнул ему, и Сашка снова стал слушать.
— Этого они и боятся, что всё, — подвел итог первому этапу разговора Ермаков. — Найдет того — кто, возникнет вопрос — почему? Узнает почему, следующий вопрос — за что? А когда станет ясно за что, тут и окажется — вот он Чикойский клад. И от него следы уже к дядьке твоему, Егор Егорович. Согласен?
— Я-то согласен, — буркнул Рудых.
— И я согласен, — вмешался Сашка.
— Ну что, вместе пойдем по следу или в одиночку двинешь? Мы ведь мужички неслабые, подмогнем в случае чего. А ты нам.
— Меня ваше золото не интересует. Не верю я в него. Нет его и не было никогда.
— На нет и суда нет. Зато узнаем, что с Иваном случилось. Договорились?
Василий внимательно посмотрел на одного, на другого и согласно кивнул головой.
— Тогда подкрепимся, и я тебе подробную диспозицию на сегодняшний день изложу.
Отец Андрей в стареньком, перемазанном красками рабочем халате Олега, который был ему до смешного мал, забеливал свежеразведенной известкой набросок «Матери мира» на стене. Из магнитофона, который стоял рядом с ним на лесах, доносился негромкий голос Окуджавы.
Женщина лет сорока неуверенно возникла в проеме полуоткрытой двери. Некоторое время она испуганно наблюдала за действиями отца Андрея и прислушивалась к словам песни. Магнитофона видно не было, и со стороны могло показаться, что песню напевает отец Андрей.
— Был ваш приход, как пожарище —
Дымно и трудно дышать,
Ну, проходите, пожалуйста,
Что на пороге стоять.
Женщина неуверенно сделала несколько шагов вперед.
— Кто вы такая, откуда вы?
Ах, я смешной человек,
Просто вы дверь перепутали,
Улицу, город и век, —
пел Окуджава.
— Может, и перепутала, — сказала женщина. — А куда деваться, ежели в своем доме теперь не хозяйка? Одна надежда была — поп, говорят, приехал, служить будет. Я-то по первости Мотовилиху позвала, чтобы она заговор какой или воск слила, так она обеими руками от меня отмахалась. Не мое, говорит, дело — хозяину мешать. Раз он уходить не желает, значит, твой грех его держит. Иди, говорит, в грехах покайся, святой воды возьми и во все углы налей. Может, поможет, может, нет. В зависимости как Бог на это дело посмотрит. Так на что смотреть-то, на что? Чего я такого сделала, что он от меня уходить не желает?
Во время её маловразумительного монолога отец Андрей, не выпуская из рук кисти, спрыгнул с лесов и подошел поближе.
— Кто не желает? — удалось наконец вставить ему вопрос.
— Так мужик мой покойный, кто еще. Ему там теперь, кажись, какое дело? Когда живой был, окромя водки, никаких желаниев не было. А теперь интересоваться стал.
— Чем? — все еще ничего не понимая, спросил отец Андрей.
— А вы, извиняюсь, поп будете или по малярной части?
— Будущий здешний священнослужитель.
— И покойников отпевать будете?
— Все, что по сану положено.
— И грехи?
— Что грехи?
— Отпевать. Тьфу! Отпускать.
— Грехи Господь прощает, если искреннее покаяние имеется.
— Имеется, гражданин священнослужитель, имеется, не сомневайтесь даже. Только грехов в этом самом смысле уже с год, а то и больше не было. Предполагались только. И то не грехи, а самым законным образом. Подружка моя, со школы еще, Галька Пустоветова, привела его, значит, ко мне сватать.
— Мужа покойного?
— На что ж мне покойника сватать, вы чего! Это уже после того, как он помер. Месяца четыре прошло, не меньше.
— Я не понял — кого сватать привела?
— Так мужика своего. У меня, говорит, жизнь с ним не получается, хочу в город уехать, как все люди, а он ни в какую. Ему, бурундуку таежному, здесь, видите ли, хорошо. Какой хорошо, когда она дом продает! Значит, у мужика ни угла, ни обихода. А у меня, будем говорить, все в полном наличии, грех жаловаться. Да и сама я еще при теле и все такое, сами видите. «В хорошие условия тебя отдаю» — это она ему говорит. А мне объясняет: «Какой ни на есть, а все ж таки — мужик. Раз в месяц сгодится, и то хлеб». Тот только головой кивает — согласен хоть сейчас переселяться. А где у нас мужиков, чтобы полностью соответствовали, отыщешь?
Мы это дело отметили маленько, остались с Галькой подробности обсудить, а его в другую комнату отправили, нечего ему бабьи разговоры слушать. Он на кровать, значит, и завалился. Мы с Галькой еще помаленьку добавили, раз все на лад пошло, слышим, он там заговорил что-то, потом вроде как упал. Погодя выползает, глаз заплыл, губа вот такущая… «Нет, — говорит, — моего согласия, отказываюсь». И посылает нас обеих… Мы его за грудки — что, как? «А так, — говорит, — мужик твой пришел и давай меня с кровати тащить: «Чего на моей собственности разлегся?!» Потом в глаз дал, и зуб вот шатается».
Мы в один голос — какой мужик?! В дому, кроме нас, никого нет! «Не знаю какой, а мне никакого интереса здесь находиться больше нету».
Как ни уговаривали, поллитру новую выставили — даже смотреть не стал.
Врать не буду, спугалась, в летник ночевать сбежала. Так он и туда заявился. «Если, — говорит, — еще кого приведешь, я тебя не хуже, чем его уделаю».
— Больше не приходил?
— Приходил. Галька на другой день мужика своего за шкирку приволокла. Напился, кричит, с кровати свалился, а на безвинного покойника поклеп возводишь. Давай, говорит, я с тобой на ту койку ночевать лягу, поглядим. Ежели не придет, я тебе еще один зуб выбью.
— Пришел?
— А то как же. Они с Галькой чуть не голышом через огород засвистали, только я их и видала. Получается теперь, вся моя дальнейшая женская жизнь никакой перспективы не имеет, ежели вы, гражданин священнослужитель, не поможете. Выгоньте его, паразита. Он мне и раньше жизнь портил. Сам не ам и другим не дам. Поживи с таким. Так еще и с того света покоя не дает. Чего ж мне теперь, живой в гроб ложиться?
— Молиться не пробовали?
— А я их знаю, молитвы эти? Меня кто им учил? Мотовилиха говорит, особые надо читать, на изгнание бесов и грехов всяческих. А какие у меня грехи, когда он шагу ступить не дает?
— Молитвенник я вам дам, но молитвы только крещеному человеку помогают. А вы, похоже, некрещеная?
— Кто ж меня покрестил бы? Батя Бога только в матюках поминал. Бабка иногда со страху крестилась, и то не знамо в какую сторону — церквы вокруг на тыщу километров не отыщешь. Одна теперь на вас надежда.
— Ну что ж, освятим церковь, приходите, если искреннее душевное желание такое будет. Подобное деяние Богу в радость.
— А правда, что креститься в голом виде обязательно?
— Кто вам такую глупость сказал?
— Так мужики в магазине гогочут. Срамно говорить, чего несут. Про вас тоже изгаляются.
— Несправедливая хула — для души испытание. Вы вот, несмотря ни на что, пришли все-таки в храм — первый шаг к спасению сделали. Второй полегче будет. А там и третий, и дальше пойдете.
— Понятное дело, пойду. Бегом побегу, лишь бы этот сторож от меня на свое законное место отвалился.
Женщина неумело, но истово перекрестилась на полузакрашенное изображение «Матери мира».
Катерина, жена Михаила Тельминова, задыхаясь от переполнявших её новостей, чуть ли не бегом, несмотря на весьма солидные габариты, пробежала через двор, разом, без остановок заскочила на высокое крыльцо, которое обычно преодолевала с нарочитыми передышками, жалуясь самой себе или подвернувшимся слушателям на нерадивость мужа, не удосужившегося в свое время соорудить две лишние ступени, чтобы подъем не был столь крутым и неудобным. «Ноги чуть не выше себя задирать приходится, а этому дуроделу мундашкину хоть кол на голове теши», — вещала она перед началом подъема на первую, особо крутую, ступеньку, показательно возвышая голос до первой стадии обличающих интонаций, за которыми обычно начинался поток неуправляемых жалоб на неудавшуюся семейную жизнь и категорическое нежелание благоверного меняться к лучшему, хотя бы до уровня зазаборного соседа, изредка находящего в себе силы в перерыве между беспробудными пьянками наколоть охапку дров или навечно присобачить к стене огромным гвоздем покосившуюся и хлюпающую от малейшего ветерка ставню. Михаил, обычно не обращавший на сетования перманентно недовольной жизнью половины никакого внимания, однажды под горячую руку выразился примерно в том смысле, что ноги у неё были в то время, когда окружающие звали её Катькой и поднимать их ей было тогда не лень не только при подъеме на крутое крыльцо. А теперь, когда Катька превратилась в Екатерину Федоровну, а ноги в нечто соответствующее изменившимся объемам, ей следует Бога благодарить за столь удачное произведение плотницкого искусства её же собственного отца, которое не дает ей теперь окончательно превратиться в неподъемный куль, ежедневно до отказа набиваемый его, Мишкиными, трудами добываемой продукцией. Онемевшая от неожиданного отпора и обидных сравнений Катерина лишь после исчезновения мужа за пределы тяжеловесного забора разразилась такими криками и воем, что соседкам по улице хватило радости до конца недели, в течение которой Михаил, хорошо знакомый с особенностями характера супруги, домой так и не заявлялся, предпочитая протертый до дыр тулуп в конюховой обиженному супружескому ложу.