— Это ваш мотоцикл? — Отец Андрей посмотрел на стоявший посреди двора старенький мотоцикл с коляской.
— Ну. Привел. Сам на ём не могу по причине неспособности к легкой технике. Пассажиром — с полным удовольствием. Дорогу буду показывать и все остальное.
— Что «остальное»?
— Так в магазин. На сухую ложку и муха не сядет. Таисья тоже нипочем не поймет. Скажет, не по-людски так-то, если не помянем как положено.
— Какая Таисья?
— Так покойница, я тебе который раз объясняю.
— А говорите — «скажет».
— Ну. С того свету. Вот если честно, имеется тот свет, нет?
— Смотря что иметь в виду под тем светом.
— Да хоть что. Если имеется, смотри, какой интересный расклад получается. Я, к примеру, тут помираю, а там объявляюсь живой и здоровый. И хромать не буду. Так?
— Ладно, поехали.
— Куда?
— К вам.
— Сейчас?
— Конечно.
— Ёкэлэмэнэ! А я с Кандеем поспорил — не поедете. На два «ландыша».
— Что вы имеете в виду?
— Парфюмерию. «Ландыш серебристый», два бутылька. Он же, гад, теперь с меня, с живого, не слезет.
Отец Андрей тем временем подошел к мотоциклу и, не очень уверенно утвердившись на покосившемся седле, завел видавшую виды машину. Треск мотора заглушил слова продолжавшего что-то объяснять, но почему-то не подходившего ближе посетителя. Отец Андрей сделал круг по двору и подъехал вплотную к попятившемуся мужику.
— Садитесь.
— Во, мать твою… — пробормотал тот и с явной неохотой стал усаживаться в коляску.
— К лесопилке?
— Ну…
Отец Андрей сделал еще один круг и довольно уверенно направил мотоцикл к воротам. Но на выезде из ворот пришлось резко остановиться. На дороге, преграждая путь, стояла Аграфена Иннокентьевна. Она что-то сказала, но из-за треска старой, без глушителя, машины ни отец Андрей, ни его пассажир не расслышали ни слова. Тогда Аграфена Иннокентьевна подошла ближе и большой продуктовой сумкой что было сил огрела по сутулой спине съежившегося в испуге «вдовца». Отец Андрей заглушил мотоцикл и только тогда услышал последние слова Аграфены, которыми она сопроводила свою неожиданную экзекуцию:
— …прокут недоделанный. Стыда вовсе не осталось. Ты глянь, в какое место пришел, глянь! Нет, прощенья просить за все свои непотребства, пользуешься, что батюшка не огляделся, каким образом мы тут проживаем.
— Чего я сделал-то, чего?! — неожиданно закричал мужик, на всякий случай прикрываясь согнутой рукой от возможных повторных ударов. Товарищ священнослужитель сам предложил: «Поехали, ознакомимся с твоими обстоятельствами». Полностью его инициатива.
— Сожительница у него умерла, — растерянно сказал отец Андрей, слезая с мотоцикла. — Попросил помолиться над усопшей.
— Да кто с ним, паразитом вонючим, жить будет? От одного запаху его деколонного собаки нюх теряют. Какая б баба ни была, ей легше во всю жизнь мужика в глаза не видать, чем с таким огрызком в койку ложиться. Небось рассказывал, как рысь голыми руками изловил?
— А кто ногу изувечил? Кто? Не рысь, да? — не сдавался мужик, по-прежнему прикрываясь рукой.
— В капкан у Наськи Конышевой в погребе попал. Думаешь, не знает никто? Та бражку завела, а этот разузнал каким-то способом, полез. Наське тоже палец в рот не клади — волчий капкан настропалила. На своего мужика рассчитывала, так этот опередил.
— Ничего не опередил, он меня сам туда послал, сволота. Знал, видать.
— Без ноги, считай, остался, а брагу все равно вылакал.
— Так я для этой… анастазии. Больно же.
— Значит, никто у вас не умер? — с трудом сдерживая улыбку, спросил отец Андрей.
— Вполне могла такая ситуация получиться. Интересно было, как святое лицо на это дело среагирует.
— Ежели ты мотоцикл на прежнее место в сей момент не доставишь, Кандей такое обещался, даже говорить срамно.
— Всегда одно и то же обещает.
— Ну. Они, говорит, ему и так без надобности.
— Да пошел он… — грустно сказал мужик и, хромая, повел мотоцикл со двора.
— Чего, думаете, он всю эту канитель затеял? — спросила Аграфена Иннокентьевна, когда тот скрылся за забором.
— Думаю, из-за «Ландыша», — улыбнулся отец Андрей.
— Сам бы он сроду не допер. У него соображалка до первого пенька — сядет посидеть, откуда пришел, забывает. Был Сергей Афанасьевич, стал Серуня. Подсказали ему.
— Что вы имеете в виду?
— Понадобились вы, батюшка, кому-то.
— Может, неплохо, что понадобился?
— Им до Бога, как на болото дорога. Не желают, чтобы вы у Романа Викентьевича находились. Помешать можете.
— Чему?
— Так чему… Убрать их окончательно.
— Что значит «убрать»? Кого «их»?
— Романа и дочку его. Я зачем спешила-то? Надо вам, батюшка, на новое место жительства перебираться. Вещички ваши чуть позжей в полной целости доставят. Я тут поблизости с хорошим семейством сговорилась. Сама учительница, сестра при библиотеке. Девы обои. Дом у них тихий, чистый, никакого беспокойства не случится, не сомневайтесь даже.
Отец Андрей пристально смотрел на Аграфену Иннокентьевну. Та вдруг смешалась, замолчала, опустила голову.
— А у Романа Викентьевича, значит, помешать могу?
— Кто ж их, сволоту, угадает? Может, сможете, может, и при вас не задумаются. Роман Викентьевич так и велел — даже малость не рисковать. За батюшку, говорит, я перед Богом ответчик.
— Перед Богом за себя я ответчик, а не он. Могу помешать безвинных людей, как вы говорите, «убрать», а вы мне в тихую обитель скрыться предлагаете. Что я после этого людям о Добре и Зле говорить буду?
— Оно так, конечно, — согласилась Аграфена. Помолчав, добавила: — Дела у нас тут страшные намечаются. Сколь годов копилось, а теперь, кажись, предел наступил. У меня вот тоже сыночка загубили, я, что ж теперь, в стороне стоять?
— А мне в сторону предлагаете.
— Так это Роман Викентьевич распорядился. Я вам, батюшка, как на духу скажу — он только с виду такой спокойный и вежливый. А на душе огнем все спалило. Разве его теперь остановишь? А они сейчас на все пойдут. Выхода у них не остается, если Марья признает кого. Рома так и рассудил — пусть приходят. Кто придет, тому первому и ответ держать.
— Давайте так, Аграфена Иннокентьевна, — решительно сказал отец Андрей. — Присядем вот здесь, на бревнышках, и вы мне все подробно расскажете. Какой из меня духовный пастырь, если сам в здешних потемках, как неразумный. Того и глядишь, забредешь в какую-нибудь неудобицу.
— И забредешь, — вздохнула Аграфена Боковикова, присаживаясь на большое неошкуренное бревно. — Посеред людей порой страшней, чем в тайге глухоманной. Там — все от тебя, а тут неведомо еще как повернется.
— Вот и расскажите, что тут у вас и как, — попросил отец Андрей, присев рядом.
Вечер обозначился на глади озера отражением разноцветных разводов неба, среди которых преобладали тревожные красные и оранжевые тона. Лодка с Машей и Олегом наискось пересекла водное пространство заката и вошла в густую тень высоких скал, причудливо обрамлявших северный берег. Олег заглушил мотор, и лодка бесшумно заскользила к угловатому выступу небольшого мыса.
— Когда видишь такое, становится стыдно, что кто-то тебя называет художником, — щурясь на солнце, застрявшее в щетине прибрежного кедрача, сказал Олег.
— Почему? — не глядя на него, спросила Маша.
— Природа — единственный великий художник. Подражать ей — бессмысленно, переделывать по-своему — глупо, выдумывать — омерзительно.
— По-вашему, искусство не нужно?
— Оно всегда терпит поражение в борьбе с действительностью.
— Но ведь оно тоже действительность, нет? — полувопросительно-полуутвердительно сказала Маша.
— Копия, слепок, муляж, фотография, раскрашенная картинка. Это еще в лучшем случае. В худшем — отвратительное искажение. Отец Андрей прав: только икона способна сказать больше, чем природа. Потому что она из другого мира.
— Какого?
— Высшего.
— Он есть?
— А ты как думаешь?
— Если бы он был, люди бы знали об этом.
— Они знают.
— Ничего они не знают. Не хотят. Он им не нужен. Они его боятся и ненавидят.
Лодка ткнулась в берег, но Олег не торопился выпрыгивать на темные камни.
— Какой-то тревожный закат сегодня, — неуверенно сказал он, оглядываясь по сторонам.
— Обыкновенный, — не согласилась Маша и еще крепче прижала к себе карабин.
— Отсюда двинем пешком. Только дождемся, пока стемнеет.
— А лодка?
— Спрячем. Тут где-то пещера. Пещерка, углубление в скале. Рядом будешь стоять и не увидишь.
— Могли бы проехать до устья.
— Отец не советовал. Вернее, предложил сориентироваться по обстановке.
— Нормальная обстановка.
— Не знаю. Что-то не по себе.
— Чего вы боитесь?
— Я? Ничего. Боюсь — кто-нибудь нас увидит.
— Ну и что? Разве мы не можем ехать, куда хотим?
— Мы не можем, чтобы кто-то узнал, куда мы едем. Чтобы вообще нас видели. Строжайший приказ Романа Викентьевича. Иначе все сорвется.
— Что сорвется?
— Все, что он задумал.
— Неправильно задумал. Он там один, а мы прячемся, словно в чем-то виноваты.
— Не прячемся, а занимаем выгодную позицию. И он там не один.
— Она его обманет.
— Вообще-то я имел в виду не её, — сказал Олег, выскакивая на берег.
— Это все из-за меня? — тихо спросила Маша.
— Из-за тебя тоже.
— А еще из-за чего?
— Понимаешь… — Олег задумался. — Нельзя все время жить в страхе и унижении. Это непродуктивно и бессмысленно. Согласна?
— Согласна.
— Сиди здесь, а я пойду отыщу убежище для нашего плавсредства.
Он прихватил свое ружье, пошел вдоль берега и скоро исчез за большими камнями, тесно загромождавшими узкую прибрежную полосу.
Маша некоторое время сидела неподвижно, потом встала, с трудом подняла тяжелый рюкзак Олега, вытащила его на берег. Рядом положила мешок с палаткой. Потом оттолкнула лодку от берега, заскочила в неё, и когда берег отдалился на несколько метров, села к мотору и с силой рванула стартер. Мотор завелся сразу.