— Не дождетесь. Теперь, батец, либо пан, либо пи…ец. Остановить не остановишь и назад не повернешь. Хотя, не скрою, появляются такие желания.
— Заменжевал?
— Заменжуешь тут, когда все наперекосяк. А назад все равно не хочется. Такие перспективы открываются — дух захватывает. Только вперед! Но вопросы имеются. Как считаете, Надюха с нами или наоборот?
— Надежда сама по себе. Ни ты ей не указ, ни я. Окончательный выбор настанет, тогда и поглядим. Я ее как учил? Замахиваться замахивайся, а бей, когда увидишь, что польза будет. Своего ударишь — простит, а чужой и на подмогу огрызнется. В случае чего муженек дверь вслед закроет, а родной отец вперед стука распахнет. Каждая баба спокойно и счастливо жить желает, а с чужим какой спокой? Сегодня живой, а завтра у машины тормоза откажут. Как чужим был, так чужим и помер.
— Еще не помер.
— Все там будем. Одни раньше, другие позже.
— А вы, батец, смотрю, дольше всех прожить собираетесь. Между нами, а на хрена вам все это надо? До смертинки две пердинки, а на такой кусок замахнулись, всему нашему местному населению коммунистическое существование обеспечить можно.
— Пускай ему наши дерьмократы обеспечивают. А мне на мою мечту еще и твоей доли мало будет.
— Интересно, что за мечта такая?
— Придет время, узнаешь. Если живой останешься.
— Можно понимать так, что при любом раскладе надеетесь оказаться в победителях?
— Ежели не надеяться, ничего не сдеется. Это мне моя матушка не раз говорила. Выдающаяся женщина была на здешнем тусклом горизонте. Надюха в нее пошла. А вот с тобой у нас, кажись, промашка вышла. Жилы в тебе становой нет, вихляешься, как сопля на ветке.
— Ладно, еще посмотрим — кому жить, кому гулять, кому в могилке лежать.
Старик Шабалин направился к двери. На пороге остановился и проскрипел: — Правильно тебя артистом обзывают. Показухи с мешок, а дела — с вершок. Смотри, раньше времени в своей занавеске не запутайся.
Он двинулся по коридору к выходу и, проходя мимо ящика, с силой стукнул палкой по его неплотно прикрытой крышке. Сплюнув, пошел дальше и не заметил, как из-под ящика появилась и медленно потекла по неровной половице струйка мочи.
— Деревня, — сгребая рассыпанный золотой песок в сумку, презрительно сказал Домнич. — Спутать занавес с занавеской может только человек, ни фига не понимающий в высоком искусстве театра.
Подкинув самый большой самородок на ладони, он пропел:
— Кто не знает, кто не понимает, амба!
— Я ведь местные особенности тоже не сразу постиг. Поначалу совсем на другое расчет был. Вдали от шума городского, от капитализации, коррупции, рэкета и прочих благ нашей сегодняшней жизни рассчитывал на таежную глубинную незамутненность. И чего уж греха таить, отец Андрей, хотелось неким вроде как благодетелем оказаться. Новое обустройство здешнего существования наладить. По возможности справедливое. «По уму», как здесь говорят.
Зарубин замолчал, с силой загасил в пепельнице только что раскуренную сигарету. Посмотрел на сидевшего рядом отца Андрея и смущенно улыбнулся.
— Мне почему-то кажется, что вы в чем-то похожи на меня тогдашнего. Занесло же вас сюда. Наверняка могли поближе к благам цивилизации. Детки у вас имеются?
— Дочка.
— Вот видите. Вам легко будет меня понять. По образованию я охотовед. Правда, скорее научного, чем практического склада. Несколько статей накропал в научные журналы, книжонку издал. Впрочем, тайгу знаю неплохо. Из экспедиций раньше годами не вылезал. Где меня только ни носило. Дочка почти без присмотра росла. Я имею в виду — без моего присмотра. Росла в семье у сестры. Мать ее трагически погибла… Это отдельная страница, много определившая в моей… в нашей с Машенькой дальнейшей жизни.
В общем, когда в моих руках по независящим от меня обстоятельствам, можно сказать, совершенно случайно, поверьте, оказались большие деньги, а окружающая городская жизнь стала окончательно приобретать очертания бесовские, бессмысленные, я понял, что могу потерять и дочь, и самого себя. Когда-то в этих местах я проходил практику на здешнем стационаре. Коопзверпромхоз тогда считался одним из лучших в области, руководил им награжденный орденом Ленина за выполнение и перевыполнение планов «по добыче мягкого золота» Юрий Анатольевич Шабалин. Практика прошла без сучка и задоринки, впечатления и воспоминания остались самые радужные. О реальной действительности студент-романтик, каким я тогда был, не имел ни малейшего представления. Вот и решил, многократно и тяжко поразмыслив, посоветовавшись с полностью одобрившей меня дочерью, начать здесь новую, полезную для себя и для окружающих жизнь. Предварительно изучил особенности здешнего охотничьего промысла, поднял статистику, покопался в истории, кое-что сопоставил, кое-что осмыслил, основные сведения получил от местных жителей, многое увидел собственными глазами, которые уже не были зашорены романтикой и неведением, и стало мне, отец Андрей, совершенно ясно, что здешняя жизнь на определенном историческом этапе повернула, скажем так, совершенно не в том направлении. И произошло это не десять, не пятнадцать лет тому, а гораздо и гораздо раньше. Сейчас, по моему мнению, она подошла к той роковой черте, за которой возврата назад уже не будет. Я бы назвал это цепной реакцией зла, которая год за годом затягивала в свои сети все новые и новые жертвы. Чему немало способствовала отдаленность, а следовательно, определенная изолированность этого района.
— И вы решили бороться с этим злом?
— Сначала решил построить церковь, наивно полагая спасать заблудшие души с помощью веры. Пока не случилось то, что случилось.
— А если сами перешагнете роковую черту?
— Я ее уже перешагнул. Здесь. — Он прикоснулся пальцем ко лбу. — Пока только здесь. Но можете быть уверены, колебаться не буду.
В соседней комнате, сидя у торшера, Аграфена зашивала порванную в драке куртку сына. Василий, навалившись грудью на стол, внимательно рассматривал старую, основательно потертую на сгибах карту. Михаил, сидя на корточках у большого стеллажа, тесно заставленного книгами, изучал корешки томов на нижней полке. Иногда он доставал и раскрывал какую-нибудь книгу и, полистав, то с сожалением, то с безразличием возвращал ее на место.
— Исключительно неинтересная для сегодняшнего нашего международного положения тематика произведений, — недовольно пробормотал он наконец. Поэзия сплошняком позапрошлого века. Даже не смешно. Тютчев… Без поллитры не выговоришь. Ты вот, Иннокентьевна, сколь лет прожила, слыхала когда-нибудь про такого? Вот именно. Тют-чев… Классика мировой литературы. Ну и что он тут навалял, этот классик?
Михаил наугад раскрыл томик Тютчева. Чуть шевеля губами, прочел несколько строк. Задумался. Решил перечесть и неожиданно для себя стал читать вслух:
Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора —
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера…
Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто все — простор везде, —
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде.
«На праздной борозде…» — Ништяк. Потому что осень. Борозда тоже блестит, когда сухота. Что интересно — земля, а блестит. А вот «лучезарны вечера» — надо еще пожевать.
Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко еще до первых зимних бурь —
И льется чистая и теплая лазурь
На отдыхающее поле…
Когда Михаил еще только начал читать стихотворение, в комнату вошли отец Андрей и Зарубин. Переглянувшись, остановились в дверях.
— Нет, а я чего говорю? — закончив чтение и помолчав, сказал Михаил. «Пустеет воздух…» Классик, он и есть классик.
— Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить, —
неожиданно прочитал отец Андрей.
— Здорово! — убежденно сказал Михаил и даже головой тряхнул, словно освобождался от каких-то ненужных мыслей. — «В Россию нужно только верить!» Сами написали?
— Тютчев.
— Наш мужик. Утрясется все, возьму почитать. Дадите? — спросил он Зарубина, бережно закрывая книгу.
— Возьми сейчас, — сказал тот и подошел к Василию. — Разобрался?
— Есть маленько. Только концы с концами все равно не связать.
— Например?
— Это Дальний. — Василий бережно прикоснулся к месту на карте. — Артист его после пожара вроде как в резерве держит. Мол, соболь, белка ушли, не хрена там делать? Ивана здесь нашли. С вами беда здесь… Наши зимовьюшки — здесь, здесь, здесь. Так?
— Так.
— Не связывается. Вот… вот… вот… Все в разных концах. Еще вопрос — зачем Ивану эта карта, когда он все эти места, можно сказать, наизусть? И эти, и эти…
— Все верно. Я тебе тогда еще один вопросик подкину. Вышли мы тогда с Машей на ваш участок. Гари там — кот наплакал. Вот, только здесь маленько… на болотине. Впечатление, что подожгли с расчетом. С этой стороны болото, с этой — осыпь. Только и делов, что надымило порядком. Тайга абсолютно не тронута. А слух пошел. Что там на самом деле, никто проверять не пойдет, слишком далеко. За хребтом — чужой район, абсолютно безлюдный. С этой стороны — участок Бутырина. Шабалинский прихлебатель. Если что и видел, молчать будет. Вот и получается — не хотят они никого сюда пускать. Почему?
— Мы там с батей каждую тропку на карачках.
— Никогда ничего странного не замечал?
— Вроде нет. Хотя…
— Вспоминай, вспоминай!
— За этот хребтик редко когда ходили. Соболишку разве в азарте погонишь. Батя нас туда не пускал, говорил, место дурное.
— Так и говорил?
— Ну. Не то чтобы, но непонятки бывали.
— Например?
— Иван пропадал.
— То есть?
— Побежал плашник проверить. Его обежать — часа два, три от силы. А тут до ночи ждем — нету. Ночь — тоже нету. Ладно, думаем, прикорнул с устатку. Перекемарит ночь, утром объявится. Утром тоже нету. И собак нету — с ним подались. Отец говорит — иди по плашнику, а я напрямки за хребтик подамся, сдается, не иначе как туда засвистал, у любопытной головы ноги на ровном месте заплетаются. По голосу слышу — худое у него в голове. Там, как хребтик пере