чу Василия с тяжелым рюкзаком на плече, да еще неведомо чему улыбающегося, то так растерялся, что остановился, да так и остался стоять, пока Василий не подошел вплотную.
— Интересная хренотень получается, дядя Петя, — сказал Василий, обращаясь почему-то к Шевчуку. — Перестал твоему хозяину фарт идти. Какую пакость ни придумает, все мимо да мимо. А то и того хужей — своих цеплять начинает. Не боишься вблизи от него находиться? Примета верная — масть не пошла, поворачивай оглобли, пока самому не прилетело.
Слова Василия так совпали с недавними мыслями Шабалина, что тот невольно внутренне напрягся, торопливо отыскивая подходящий ответ.
— Так я, Василий, и ружья-то еще не заряжал, охоту не начинал, — пожевав губами, нашелся он наконец и, сунув свою палку Шевчуку, полез в карман за дорогим, с дарственной надписью портсигаром, который — и это все в поселке хорошо знали — доставал только в особо важных случаях. — Пока только прикидывал, что и как, оценивал обстановку… Угощайся, — протянул он раскрытый портсигар Василию. Василий хмыкнул и достал свою пачку сигарет. Шевчук втиснулся между ними с огоньком — сначала хозяину, потом Василию.
— Ну и как обстановка? Накаляется? — поинтересовался Василий. На его лице еще задержалась тень прежней улыбки, которую Шабалин посчитал за глупую самоуверенность, вызванную, очевидно, какими-то недавними и ему пока еще не ведомыми событиями.
«Это хорошо, — быстро промелькнуло у него в голове. — Осторожность потеряет, на рожон попрет. Что и требовалось доказать. Интересно, что у них там, в магазине, сложилось? Зятек Чикина упредил или тот сам сообразил, в каком направлении действовать? Ладно, герой, похорохорься еще маленько, а потом уже мы будем фигуры расставлять на нужном направлении». Вслух же сказал:
— Какая у нас тут обстановка? В лесу живем, пню молимся, шуму лишнего избегаем, чтобы крутых сторонних ненароком не занесло. Зачем они нам? Можно самим разобраться или договориться по-родственному, по-соседски. Зашел бы сразу ко мне по приезде, как я Аграфене передавал, глядишь, связали бы концы с кончиками. Да и сейчас еще не поздно. Как считаешь?
— Концы отыскать, конечно, требуется. — С лица Василия сползла наконец улыбка. — Невпродых непоняток накопилось. А кончики от них в одно улово. Вот и думаю — не пора ли туда камушек посерьезнее размером запузырить? Глядишь, и всплывет какой-нибудь таймешок кверху брюхом. Или парочка. А то, может, на мыша попробовать? Как считаете, Юрий Анатольевич, пойдет сейчас таймень на мыша или напрасные старания?
— Какие у нас теперь таймени? Если и были когда, давно в низовья подались, подальше от нашей суеты. Чебачишки да окунишки шарашатся, щучка иногда сдуру на живца выпрыгнет. Оскудели мы рыбкой по сравнению с прежними временами. Если порыбалить желание имеется, лучше в другие места подаваться. А у нас время убьешь или ко дну пойдешь. Сам знаешь, река у нас дурная. Сегодня ночью на прижиме лесовоз сверзился, до сих пор сыскать не могут.
— Сам сверзился или помог кто?
— Может, помог, а может, судьба такая. Поперек нее лучше не становиться, все равно по-своему повернет.
— Ну да. Судьба баба серьезная. Представляешь, дядя Петя, сижу я после баньки, отдыхаю, расслабился. Рядышком банка с молоком находится, матушка парного принесла. И что ты думаешь? Прицеливается эта сука, судьба то есть, с тозовки прицеливается и стреляет. Думаешь куда? Правильно, поскольку я живой и здоровый, а молоко — полный шандец. Хотя мы с ним предметы, сам понимаешь, неравноценные по величине. Что обидно, я еще дня не прошло, как появился, никому ни словом, ни делом, а она с тозовки. Спрашивается, на какой предмет? Очень желательно кончик отыскать — что эта судьба подобным образом мне сказать хотела? Отыщется этот кончик, другой неподалеку — кто братишку моего отравил. Правильно я размышляю, как думаешь?
Шабалин низко опустил голову, словно раздумывая над чем-то. Потом забрал у Шевчука свою палку и, боком обойдя не уступившего дорогу Василия, пошел было дальше. Но через несколько шагов остановился, оглянулся и, встретившись взглядом с Василием, сказал: — Я тебе помощь предложить хотел, чтобы по-дурному вразнос все не пошло, кого не положено, не задело. Не желаешь — действуй сам, что получится, того не миновать. А молоко тебе Степка Добрецов разбил. Вспомнил, дурак, как ты его в шипишник голой задницей посадил, вот и не стерпел. Всего и делов — глупость да водка. Судьба бы не промазала. И не промажет.
Старик стукнул палкой по доскам деревянного тротуара, постоял еще несколько секунд в раздумье и, не оглядываясь, пошел дальше.
— Ну да, — сказал Василий зачем-то задержавшемуся рядом Шевчуку. — Судьба хрен промажет. А пока мажет, это еще не судьба, а тонкий намек на толстые обстоятельства. Поживем, дядя Петя, увидим, увидим — разберемся. А когда разберемся, кому как повезет. Как говорил наш старлей: «Кто первым стреляет, не всегда попадает». Ты мне что-то сказать хотел?
— Серуня хромодырый к Арсению Павловичу на подворье направился. Говорит, «хочу с умными людьми посоветоваться». С кем там теперь советоваться? Арсений с дочкой вроде как утоп, хотя кто его знает — утоп или военная хитрость. А поп к Артисту на прием отправился. В самое, можно сказать, неподходящее время. Артист-то вас выручать побежал.
— Кто-кто?
— Артист.
— Ну да?
— Точно. Вы ему, Василий Михайлович, теперь в неарестованном виде требуетесь.
— Интересные дела. Мне он тоже неарестованным нужен. Чтобы отмазаться не успел. Ладно, догоняй своего хозяина. Скажи, разговор у нас с ним еще не окончился.
Шевчук заторопился за Шабалиным.
— Можно сказать, и не начинался, — сам себя поправил Василий и, выбросив недокуренную сигарету, пошел в противоположную сторону.
Казаки, ведя в поводу лошадей, торопко продвигались по каменистому ложу безымянной таежной речушки, в половодье разливавшейся на сотни саженей, а сейчас ужавшейся и притихшей. Топограф Ильин, бегом догнавший идущих впереди командира отряда и ротмистра, громко обратился к оглянувшемуся на торопливые шаги подъесаулу: — Александр Вениаминович, позвольте, ввиду предстоящего отдыха подняться вон на ту… высотку, обозначить пройденное расстояние. И еще желательно как-нибудь обозвать эту торопящуюся к Угрюму водную артерию. — Ильин показал на слепящую солнечную воду реки. — Это сейчас она шуршит и серебрится, а весной, гляньте, какие камушки ворочает. За увалом, наверное, слышно.
— Не возражаю. Только прихватите с собой двух казаков, Викентий Борисович. Неровен час с хозяином повстречаетесь. Вон они как тут понатоптали. Лошадей силой вести приходится. Поостеречься не помешает.
— Как прикажете. Хотя вполне достаточно и этой охраны. — Ильин поправил висевшую за спиной винтовку. — Казаки и без того измотаны. Впрочем, не возражаю. Насколько понимаю, для нас сейчас не только медведи представляют опасность.
— Опасности наши, господин топограф, множатся не по дням, а по часам, — вмешался ротмистр. — Вы совершенно правы, казаки измотаны. Их основная задача — охрана, а не топографические изыскания. Одного Ивана Рудых вам в напарники более чем достаточно. Поднимайтесь на вашу высотку, он вас догонит. Я ему пока кое-какие дополнительные поручения выдам. Иван! — крикнул он, подзывая замыкавшего цепь отряда хорунжего.
Ильин хотел что-то сказать, раздумал и пошел навстречу спешившему на зов Ивану Рудых. Когда они сошлись, Ильин показал хорунжему на вершину ближайшей сопки. Хорунжий понимающе кивнул и зашагал к поджидавшему его ротмистру, а Ильин, свернув с каменистого ложа реки, почти сразу исчез из виду в густых зарослях прибрежного кустарника.
Караван остановился.
— Привал, ваше благородие? — спросил у начальника отряда ближайший к нему казак. Начальник отряда кивнул головой и подошел к ротмистру, что-то втолковывавшему Ивану Рудых.
— Все понял?
— Так точно, — как-то неуверенно ответил хорунжий и вдруг решился: — По моему понятию, тут дело позакамуристей маленько. Викентий, конечно, мужик непростой, но на такое дело не пойдет. Тут зверюга из наших, из таежников. Хитрован. Третий день скараулить не могу.
— Понятие твое — дело хорошее, а осторожность все-таки не помешает. Сделай, как договорились, а там посмотрим.
— Сделаем, ваше благородие, не сомневайтесь.
Иван свистнул, и тут же, как из-под земли, рядом с ним оказался проводник Оро. Через некоторое время они скрылись в прибрежных зарослях, но пошли почему-то в разные стороны.
— Как хотите, Александр Вениаминович, я согласен с Иваном. Ильин не из тех людей, которые способны на тонкую предательскую игру. Слишком занят своими профессиональными обязанностями и, по-моему, вполне откровенен, говоря о своих убеждениях. Право же, не социалист он, скорее пантеист, язычник. Боготворит окружающую природу. Все здесь ему кажется необычным, таинственным, непонятным. Иногда просто смешон в этом своем преклонении. Они с вашим орочоном понимают друг друга с полунамека…
— Буду рад ошибиться. Но, по-моему, подниматься на эту сопку не имеет никакого смысла. Вы сами говорили, за водоразделом мы сворачиваем в горы. А оттуда наш пройденный путь будет как на ладони.
Преодолев наконец заросли цепкого смолистого стланика, Ильин перевел дух и стал неторопливо подниматься по открытому пространству довольно крутого каменистого склона к вершине. Несколько раз оглядывался, надеясь увидеть догонявшего его Ивана Рудых, но тот почему-то все еще не появлялся. Времени на все про все был двухчасовой отдых отряда, поэтому Ильин не мешкая открыл планшет и, вглядываясь в даль, стал наносить на сетку контуры речных изгибов, продолжил направление увала, отмечая места наиболее приметных вершин и проставляя приблизительные цифры их высот. Он так увлекся работой, что даже не оглянулся на раздавшиеся позади шаги и, считая, что это наконец подошел выделенный ему в сопровождение хорунжий, спросил: — Как, по-твоему, Иван Матвеевич, до того трехглавого гольца верст двадцать или побольше? До сих пор, несмотря на свою солидную практику, ошибаюсь. Высота скрадывает расстояние. Помню, на Байкале…