— Ладно, ладно, — отступил на шаг слегка протрезвевший Домнич. — Насчет лично тебя возражений не имеется, полная демократия. А я с какого боку?
— Она тут жить не хотела. Всех ненавидела.
— Всех — это не резон. Скорее всего, тебя имела в виду, — попытался утихомирить Бондаря старик Шабалин. Он первым ощутил нешуточную опасность этой не то истерики, не то серьезного бунта.
— И меня, — тихо согласился Бондарь. Его перемазанное копотью, грязью и слезами лицо было сейчас совсем не похоже на круглую, почти всегда довольную жизнью физиономию личной «шестерки» хозяина коопзверпромхоза. — Я ее любил, а она — ненавидела…
— Вот мы ей сейчас за это дело и припаяем, — все еще не врубился в назревающий конфликт Домнич. Покачнувшись, повернулся к ухмыляющемуся Чикину. — Сколько припаяем?
— Всё ее будет, — успокоил его Чикин и не успел остановить кинувшегося на Домнича ополоумевшего от горя Бондаря.
Оба они тяжело рухнули в грязь. Федор с Семеном кинулись их растаскивать. Чикин пьяно хохотал, отступая в сторону от подкатывающихся под ноги тел. Шабалин плюнул в их сторону и от души обматерил обоих. Проценко тоже был недоволен завязавшимся скандалом, привлекшим жадное любопытство толпившихся неподалеку жителей.
— Наш темпераментный держатель акций здешнего лесо-пушного промысла обладает идиотской способностью превращать в оперетту самые трагические обстоятельства. Только боюсь, что вместо аплодисментов он будет иметь стойкую неприязнь большей части местных аборегенов. Впрочем, он ее уже имеет в достаточном количестве.
Телохранитель согласно кивнул и, глянув в сторону прибывающей с каждой минутой толпы, встретил немигающий ненавистный взгляд Василия. Мгновенно насторожившееся внимание профессионала подсказало ему явную опасность, исходящую от незнакомого человека, смотревшего почему-то не на катавшихся по земле драчунов, а на него и на стоявшего рядом хозяина. Шагнув вперед, он загородил Проценко и вполголоса о чем-то предупредил его. Проценко быстро обернулся, но Василий уже исчез.
Хмурые неразборчивые лица стоявших напротив людей почему-то напомнили Проценко одно из последних полотен знакомого художника-авангардиста, на котором лица огромной митингующей толпы были скрыты совершенно одинаковыми масками каких-то не существовавших в природе животных. За видимым спокойствием одинаковолицей толпы таилась грозная и страшная сила, готовая в любой момент взорваться криками, движением, кровью.
— Неужели надеешься, что кто-нибудь купит этот твой «Страшный суд»? — спросил он тогда у довольного произведенным впечатлением художника.
— Не купят, зато запомнят на всю оставшуюся жизнь, — ответил тот и, помолчав, добавил: — Ты купишь!
Проценко действительно купил картину, но, поразмыслив, запрятал ее подальше от своих и посторонних глаз.
Тем временем братья Оборотовы оттащили своего взбунтовавшегося другана от все еще не пришедшего в себя Домнича, и, заломив ему руки, по очереди что-то злобно ему нашептывали.
— К нему с добром, сочувствие выразить… — бормотал вставший на ноги Домнич и вдруг заорал: — В двадцать четыре часа к чертовой матери! И ты, и она! Если я ее еще хоть раз увижу, мало не покажется. Пусть тогда хоть в ООН жалуется.
— Не будет она, Игорь Кириллович, жаловаться! — крикнул Федор, с трудом удержавший снова рванувшегося на начальника Бондаря.
— Хоть в этот… Европейский суд.
— Сгорела она.
— Чего?
— Сгорела, — подтвердил Семен и сильным ударом в бок утихомирил вырывавшегося Бондаря. Тот в беспамятстве обвис на руках братьев, и они поволокли его в темноту, подальше от глаз застывшего в растерянности начальства.
Отступив на несколько шагов в темноту, Василий хорошо видел и слышал все, что происходило у догорающих развалин. Лишь когда приехавшее начальство, о чем-то хмуро перетолковав, загрузилось в машины, и те, осветив ярко вспыхнувшими фарами узкую улочку, стали разворачиваться, он, спасаясь от приближающегося света, кинулся к приоткрытым воротам ближайшего дома. То ли хозяева забыли их запереть на ночь, то ли все еще продолжали обсуждать случившееся в толпе, топтавшейся у пожарища. Оказалась очень кстати эта спасительная щель — свет фар едва не зацепил его скользнувшую за ворота фигуру.
Некоторое время Василий стоял неподвижно, потом, разглядев неподалеку кучу бревен, сел на них и стал шарить по карманам в поисках забытого дома курева.
— Знал, что придешь. Раз мать не объявилась, значит, думаю, сам пожалует. Если, конечно, на ухожье не подался. Значит, не подался.
Створка ворот скрипнула, и протиснувшийся в чужой двор Виталий подошел и сел рядом.
— Закурить найдешь? — спросил все еще оглушенный случившимся Василий.
— Завязал. Как эта гадина прицепилась, с перепугу все концы обрубил. И с куревом, и с водярой, и со всем остальным.
— Какая гадина? — безразлично поинтересовался Василий.
— Мать что, не говорила?
— Нет.
— Ну да, она у нас психолог. Ненужная информация мешает двигаться к намеченной цели.
— К какой цели?
— Ты, я смотрю, во временной отключке. Чем это тебя так шарахнуло? Погорельца, что ль, пожалел? Так он к осени новый дом поставит. И женой новой обзаведется — он мужик хозяйственный.
— Правда, они ее там заперли?
— Заперли, сволочи. Она, говорят, уходить от него собралась, вещички уже собирала. А он ее под замок. Федька с Семеном подсобили — сам бы он фиг справился. Не для него такой бабец, не для него. Ей бы чего-нибудь поосновательней, соответственно имеющейся внешности. Бабы трепались, на тебя она вроде как глаз положила.
— Заткнись, а! Без тебя выть хочется.
— Понятно. Я чего тебя дожидался? Артист на подмогу таких псов из города выписал, Шварцнегер отдыхает.
— Кто такой?
— Ну, ты даешь, братан! Шварцнегера не знает! У меня Райка, как на него посмотрит, сразу разводиться собирается. Губернатор Калифорнии, между прочим.
— Пусть отдыхает. А им чего надо?
— Чтобы ты Иванову верхонку не нашел, если она была, конечно.
— Значит, найду.
— А они тебя.
— Поглядим.
— Глядеть тогда уже нечего будет. Весь наш корень закончится. Мне всего ничего осталось, а потомство — две девки, да и то не знаю — от меня ли. Поленька наша неизвестно — жива-нет. Если жива, один ей путь: в юродивые или святые — я в них не разбираюсь. И все — кончились Боковиковы. Как и не было. А уж мать тебя точно не переживет. Я для нее — так. Ты у нее последний свет в окошке.
— Чего ты раньше времени кресты нам ставишь?
— Предупредить хочу — укараулят они тебя. Не здесь, так в тайге достанут. Артист им покажет, где Ивана нашли, он туда на следствие вылетал.
— Значит, за корень наш беспокоишься? — поднялся Василий. Ждал, что брат тоже поднимется. Но тот продолжал сидеть.
— Беспокоюсь. Ты куда сейчас?
— В тайгу.
— В дом заходить не будешь?
— Хотел, теперь не буду. Поостерегусь.
— И правильно. Тебя там, правда, человек один дожидается. Ну, так я ей все доложу — так, мол, и так…
— Какой человек? — насторожился Василий.
— Не знаю, как и назвать. Тут ее вроде за покойницу сейчас держат. Кто жалеет, кто радуется. А она там, можно сказать, голая сидит…
Не дождавшись, пока брат договорит, Василий прямиком, через забор и огороды рванул к своему дому.
Чего только ни передумала Любаша за два с половиной часа от той поры, когда с трудом протиснувшись в выпиленное под окном отверстие, задыхаясь от дыма, поползла под защиту густых смородиновых кустов. Не доползла, потеряла сознание. Здесь ее и обнаружил Виталий, заглянувший по какой-то надобности в старое семейное жилище и кинувшийся помогать соседям справиться с огнем, который, шевельнись в то время вечерний ветерок чуть посильнее, мог запросто перекинуться на ближайшие дома. В это время на противоположной стороне дома в сенях рванул газовый баллон, огонь вырвался из-под крыши и из окон. Пытаться спасти дом уже не имело никакого смысла, а вот лежавшую лицом вниз бывшую его хозяйку явно следовало оттащить подальше от распоясавшегося пламени, жар которого даже около кустов, у которых лежала Любаша, перехватывал дыхание. Рассудив, что на руки пострадавшую он не поднимет, да и времени особенно церемониться не оставалось, Виталий волоком потащил Любашу подальше от огня прямо по огородным грядкам и росшей у забора крапиве. Очнувшаяся от боли ожогов и свежего воздуха, женщина вырвалась из рук спасителя и, встав на четвереньки, завороженно уставилась на полыхавший вовсю дом. И вдруг сначала тихо, а потом все громче и громче стала смеяться. Решив, что спасенная помешалась, Виталий сначала отодвинулся от нее, а потом, присев на корточки перед уткнувшейся лицом в траву и продолжавшей истерически смеяться Любашей, спросил:
— Может, воды принесть?
— Не… — замотала она головой. — Пусть горит. До щепочки горит, чтобы следа не осталось.
— Там-то сгорит, а ты как? Может, все-таки принесть воды? Или как?
— Василия позови. Он прийти обещался. Придет, а меня там заперли и сожгли. Скажи, что живая. Платье вот распластала только. На люди в таком виде не покажешься… Да и ты не пялься. Придет, а они его там караулят. Специально, скажи, караулят, приказ у них. Пусть прямо к себе идет, а я его в вашем дворе дождусь. Да не говори никому, что живая. Сгорела, и все тут. Может, посадят гадов? Как думаешь?
— Может, и посадят.
— Хорошо бы! Иди, иди, а то тебе твоя Райка глаза повыцарапает. Шепни ему, где я. — Погоди, — остановила она двинувшегося было Виталия. — Дырка тут где-нибудь есть?
— Какая дырка? — не понял Виталий.
— В заборе. Я туда ползком, чтобы не увидали. Посадить их, понятное дело, не посадят, но пока разберутся, пускай с мокрыми штанами ходят. Ты только не говори никому. Ну, есть дырка?
— Вон туда ползи. Только у меня ключа от дома нет, у Васьки.
— На крылечке посижу.
— Увидят на крылечке.