— Найду, где притулиться. Ты иди, иди.
Она неловко поползла между грядками к заросшему крапивой лазу в заборе. Протиснувшись сквозь него, пробежала наискось двор и притаилась под навесом за поленницей на большой полусгнившей колоде. Слилась с сумеречной тенью — ни видать, не слыхать. Только, если стать совсем рядом, неровное дыхание выдаст беспокойные испуганные мысли — что же теперь будет, как оно все сложится, да и сложится ли? Так и сидела — закрыв глаза, не шевелясь. То ли спала, то ли забылась беспорядочной чередой надежды и отчаянья.
Василий, перемахнув через забор, остановился посреди двора, внимательно вслушиваясь в окружающую темноту. Осторожно подошел к крыльцу, тронул висевший на двери замок, снова прислушался и тихо спросил: — Любовь Иннокентьевна, здесь ты, нет? Или я на Виталькиной брехне завис, как пацан? Знал братишка, какой капкан на меня ставить, какую приманку приспособить. Теперь до смерти казнить себя буду, что сразу не рванул. Может, еще успел бы… За что ж они тебя так?
— За любовь, Василий Михайлович.
Василий замер в полуобороте на голос, с трудом перевел дыхание.
— Не соврал, значит, Виталька. Живая… Как ты?
— Не знаю еще. Ни кола у меня теперь, ни двора, ни галантереи, ни бакалеи, ни паспорта с пропиской. Одно платьишко, что на мне было, и то распластала сверху до низу. За гвоздь зацепилась, когда из огня без памяти выкатилась. Ладно Виталий подсобил, а то так и валялась бы, как чурка под ногами. Можно живой считать, а можно незнамо чем — не то бомжовкой, не то воровкой. Сама себя у прежней жизни украла. Сижу теперь, гадаю — какой срок тебе, Любаша, дадут, в какую сторону поведут?
— Понесут, — сказал Василий и легко поднял ее на руки. — О сроке сговоримся, а куда — сама решай. Выбор у меня небогатый — дом, тайга или куда глаза глядят.
— Тогда к колодцу неси. Неси, неси, раз подобрал. Там и скажу, что дальше.
Слегка помедлив, Василий понес ее к колодезному срубу в дальнем конце двора.
— Пусти, — выскользнула из его рук Любаша, когда он принес ее к колодцу. Тихо попросила: — Воды зачерпни. Полное ведро.
Пока Василий добывал из колодца воду, Любаша скинула с себя остатки грязной одежды и, дождавшись, когда Василий с полным ведром в руках повернулся к ней, приказала: — Лей!
Видя, что тот замешкался, не решаясь, прикрикнула: — Лей, говорю! Прежнюю жизнь с себя смываю. Чистой к тебе хочу. Какой раньше была, когда о таком, как ты, думала. Лей!
Василий осторожно поднял ведро над ее головой. Серебряная от проглянувшего полумесяца ледяная вода высветила прекрасное нагое тело. Любаша даже не дрогнула, стояла неподвижно. Потом открыла глаза и тихо сказала: — Теперь неси, куда хочешь.
Наступившая ночь помнилась им потом не столько физической близостью, ошеломившей их обоих своей долгой ненасытностью, сколько не привычной для нее и для него осторожностью и нежностью, с которой они любили друг друга. Словно боялись обидеть друг друга неосторожным, неловким движением, сгоряча вырвавшимся словом…
Уже светало, когда с трудом отстранившись от Василия, Любаша вдруг тихо и счастливо засмеялась.
— Не умею целоваться… Так и не научилась. Противно всегда было. А с тобой — дыханья не хватает. Век бы так…
Отстранилась.
— Ты-то где выучился?
— Я тоже, может, в первый раз так-то.
Любаша догадалась, что это правда или почти правда. Смущенно улыбнулась.
— Не подумай чего, это я так… Мне про тебя все знать хочется. До последней родинки. Зачем ты только здесь объявился? На мою погибель, видать. Чего тут только о тебе ни плели. А как слух прошел, что посадили, — успокоились. И ждать никто не ждал, что появишься. Одна я ждала.
— Да ты меня и не знала.
— Не знала. А ждала. Как увидала тогда, сразу поняла — все! Пропала баба-девка на веки вечные. Назад не поворотить и на месте стоять сил никаких. Сам не подойдет, думаю, укараулю минутку, на шею брошусь — делай со мной, что хочешь, собачонкой следом побегу.
— Не из таких ты.
— Не из таких, а за тобой теперь, куда скажешь. Одно понять не могу — за что они на тебя так?
— Сам толком еще не понял. Я ведь сюда и возвращаться-то не собирался. Знал, какие тут дела — мать писала. Иван тоже раз проговорился: «Лучше, братишка, не возвращайся. Живем, как в тумане — на два шага вперед не видать. И дышать затруднительно». А тут, как раз под руку, дружок с наших мест, с соседнего района. Вместе в госпитале кантовались. Поедем, зовет, к нам. У нас тайга, считай, нетронутая. Выберем ухожья из самых наилучших и будем полными хозяевами. Ну и купился дурак, поверил.
— Обманул?
— Да он и сам не знал, что у них там за последние годы завязалось. Не хуже, чем у нас здесь сейчас. Новые хозяева жизни объявились, ну и свои законы стали устанавливать. Законы, в смысле — никаких законов. Чем больше ухватишь, тем больше уважения. Кто сильнее, тот и сверху. От тайги только ошметки летят по чужим ртам и по чужим карманам.
— А то везде сейчас не так.
— Может, везде, может, нет. В каждое ухожье не насунешься. Только чем так жить, лучше на этой позиции не окапываться. Первым же снарядом накроет. Наш старлей нам как говорил: — «Противник всегда старается свой порядок боя навязать. Согласишься на него — пиши пропало».
— Не согласились?
— Не согласились.
— И что?
— Да ничего. Нет, сначала мы им там шороху навели. Кое-кого из самых даже под статью подвели.
— Посадили?
— Посадили. Нас.
— За что?
— Подставу организовали. И еще всякой фигни нагребли. За то, что не на тех хвост подняли. Если бы не старлей, я бы еще нескоро сюда добрался. Хоть и с одной ногой, а до самого президента дошел. Я, говорит, за своих ребят головой и душой ручаюсь. Не могу я теперь его подвести. И за Ивана им никогда не прощу, и за Арсения, и за пацанку, и за тебя.
— Боюсь я, Васенька. Прямо не знаю как боюсь.
— Это ты-то?
— За себя нисколечко, а за тебя сердце заходится. Один против всех.
— За это не боись. Нас таких уже, считай, полноценная рота набирается. Вполне можно и оборону держать, а то и в атаку.
— Меня в свою роту зачислишь?
— Куда ж ты теперь от меня? Сама говоришь — ни амуниции, ни фамилии. Так что ставлю тебя на довольствие, одежонку сейчас какую-нибудь подберем. И на фамилию свою переведу, если не против.
Счастливая Любаша уткнулась лицом ему в грудь и тихо прошептала:
— Я теперь от тебя ни на шаг.
Улыбающийся Василий после этих ее слов вдруг нахмурился и, поглаживая густые рыжие волосы только что объявленной жены, виновато забормотал:
— Тут такое дело, Любань… Меня там уже мужики дожидаются. На днях еще сговорились. Надо на недельку-другую в тайгу смотаться. Срок, считай, через час. А ты пока здесь отсидись, в себя приди. Матери скажу, она одежку приволочет и остальное, что надо. Не показывайся только никому. Если братан не проговорится, никто и знать про тебя не будет. Пусть думают, что хотят. Вернусь, тогда воткрытую объявлю: кто мою жену пальцем или словом каким заденет, пусть потом на свою дальнейшую жизнь не обижается.
Любаша резко приподнялась и уставилась в глаза Василию. Тот, не выдержав ее взгляда и затянувшегося молчания, глаза отвел. Голосом, в котором зазвучали неожиданные слезы, спросила:
— Ты что, не слышал, что я тебе только что говорила?
— Ну.
— Что «ну», что «ну»?
— Ну, слышал.
— Слышал, да на свой лад повернул. Нет, Васенька, нет, мой милый, тайгу я не хужей твоего знаю. Принял меня под свое командование, вместе теперь воевать, вместе помирать.
— Я вроде помирать еще не собираюсь.
— Так и я тоже. А в избе отсиживаться и прятаться — на другой день от тоски и страха за тебя помру. Так что, если правду мне тут говорил, давай по-хорошему. А то не знаю, что. Сбегу вслед и сгину в этой вашей тайге проклятой.
— Ты ж ее не хуже моего знаешь.
— А что я в ней без штанов и без обувки? Так вот и пойду? — Любаша, соскочив с кровати, стала посреди комнаты. — И сгину! Комары заедят. Есть запасная одежка?
Василий, с восхищением глядя на Любашу, согласно кивнул.
Через полчаса Василий и полностью экипированная в его старое таежное обмундирование Любаша торопливо шли по улице поселка. В этот ранний рассветный час можно было почти не беспокоиться за ненужную встречу, поэтому шли напрямик, самым коротким путем. И просчитались. До дома Арсения осталось только за угол завернуть, когда навстречу вышли двое. Намерения их не вызывали сомнений — оба стояли неподвижно, перегораживая дорогу. У каждого в опущенной руке пистолет с глушителем. Василий и Любаша оглянулись. От калитки в доме напротив отделилась еще одна фигура. У этого не то автомат, не то ружье неизвестной Василию конструкции. Направлено на них, палец на спусковом крючке.
— Договоримся? — спросил один из двоих, с насмешкой глядя на застывшую в растерянности пару. Любаша посмотрела на прикусившего губу Василия и шагнула вперед, прикрывая от возможных выстрелов спереди. Василий отстранил ее и громко спросил: — О чем?
— О полной согласованности дальнейших действий, — с ухмылкой объяснил взявший на себя обязанность переговорщика проценковский телохранитель.
— Она уходит, тогда потолкуем, — еще раз оглянувшись, предложил Василий.
— По-моему, условия всегда диктуют те, на чьей стороне явное преимущество, — продолжал усмехаться переговорщик. — Справедливо?
— Справедливо, — согласился Василий. — Так ведь преимущество еще доказать надо.
Ему все еще не верилось, что они будут стрелять. Оттолкнул Любашу в сторону:
— Уходи!
— Значит, не договорились, — констатировал бандит, мгновенно стерев улыбку. Даже не верилось, мог ли он вообще улыбаться, настолько обострились и отяжелели только что казавшиеся расплывчатыми и даже добрыми черты его лица.
— Жаль. Поэтому прошу не обижаться, если вам будет сейчас больно. Давай, Юрок!
И тотчас сзади раздался негромкий хлопок выстрела, сбившего Василия с ног. Он еще было шевельнулся, пытаясь встать, но на это движение ушли последние силы. Пальцы его беспомощно заскребли землю и застыли.