— Знаете что… — ответил он наконец. — Разбирайтесь сами. В конце концов, это ваша обязанность, а не моя.
— Конечно, разберемся, Андрей Александрович, — с чувством явного облегчения вздохнула Надежда. — А до окончательного выяснения всех обстоятельств я вынуждена вас задержать. Вам придется проехать с нами.
— Не ошибаетесь… Надежда Юрьевна.
— Вы пока единственный свидетель.
— Разве свидетелей задерживают?
— Если есть подозрение, что они могут исчезнуть.
— Я не собираюсь исчезать.
— Вы, может быть, и не собираетесь, но вам могут помочь.
Снова чуть заметно изменилась интонация ее голоса, снова смотрела она на него, не отводя глаз, словно хотела сказать о чем-то, о чем сейчас сказать не могла.
— Бог вам судья, — сказал отец Андрей и оглянулся на распахнутые двери церкви. — А с ним как же?
— Мы уже сообщили родственникам. Они побеспокоятся.
Отец Андрей еще раз посмотрел в глаза Надежде и молча пошел к милицейскому уазику.
Подъехали почему-то не к районному управлению, а к старому зданию кинотеатра, несколько лет тому назад переделанного под филиал какого-то полуживого областного банка, неведомо чем промышлявшего на скудной районной ниве. Здесь же размещалась странная страховая компания с глупейшим названием «Немезида» и крохотное районное отделение по борьбе с наркотиками, сотрудникам которого, по мнению местных жителей, «не фиг тут было делать!», ибо единственным и вполне легальным наркотиком в районе испокон века была сорокоградусная, и доставлять сюда из города какое-либо другое новомодное зелье было весьма нерентабельно и опасно из-за дальности дороги и криминальной непредсказуемости местных алкашей, откровенно не жалующих не разлитую в привычную тару дурь. Именно в это отделение, вход в которое был расположен с тыльной стороны здания, и направилась Надежда. Открыла своим ключом тяжелую железную дверь и остановилась, поджидая, когда войдет отец Андрей. Прочитав вывеску, отец Андрей улыбнулся и шагнул внутрь.
В единственной комнате за деревянным барьером у забранного решеткой окна понуро сидел на корточках Серуня.
Надежда жестом придержала хотевшего войти милиционера: подожди здесь. Зашла и, плотно прикрыв за собой дверь, тихо сказала:
— Вам обоим повезло, что мое начальство вылетело на объект по какому-то срочному оперативному поводу.
Помолчала и, глядя в сторону, еще тише, почти шепотом, продолжила:
— Всегда ненавидела художественную самодеятельность. Настоящий результат получается только у профессионалов. Неужели вы всерьез рассчитывали, что кто-то поверит вашей нелепой выдумке про неизвестного убийцу, который привез свою жертву в храм на отпевание? В общем, так. Возвращаться на прежнее место жительства, к Зарубину, вам сейчас опасно. По слухам, час назад убили Василия Боковикова. Обстоятельств я пока не знаю, в управлении почти никого не осталось. Опять-таки, по слухам, отдан приказ задержать всех, кто находится в доме Арсения Павловича. Тогда то, что там не обнаружат труп, очень даже кстати. Пока Чикин отсутствует, я еще могу что-то сделать. А вы пока побудете здесь. Отдохните, вы ведь всю ночь не спали. Потом постараюсь перевезти вас в другое место, откуда вам легче будет временно исчезнуть. Куда — пока еще не знаю, надо будет хорошенько подумать. В тумбочке термос с горячим чаем и пирожки. Желать не беспокоиться и не переживать не буду. Дела неважные и не очень понятные. Вернее, совсем пока непонятные.
Она шагнула к выходу, но у самых дверей обернулась:
— Андрей Александрович, вы действительно не знаете, кто убил Кандеева? — Не дождавшись ответа, пробормотала: — Хотя какое это имеет значение.
Громко скрежетнул ключ, закрывая дверной замок. Отец Андрей повернулся к сидящему на корточках Серуне: — Кажется, наша задумка приказала долго жить.
— Я все, как договаривались. По инструкции… Слово в слово, — стал было оправдываться Серуня.
— Посреди ходим сетей многих. Избави, Господи, нас от них и спаси нас, Блаже, — перекрестился отец Андрей.
— Чего? — не понял Серуня.
— Поспим для сил будущих сколько удастся, а там как Бог даст. Праведный спасется, а грехам свой счет. Кстати, обратили внимание, что она сама ничего не может понять. Это обнадеживает.
Отец Андрей лег на неудобную узкую скамью, предназначенную, видимо, для несуществующих наркоманов, и закрыл глаза.
Серуня, сгорбившись, сидел на полу и что-то чуть слышно шептал.
— Что-что? — разобрав какое-то слово, приподнялся отец Андрей.
— Баба Груня теперь от горя помрет, — невнятно не то от слез, не то от заложенности носа еле выдавил из себя Серуня.
— Мне кажется, нам слишком настойчиво пытаются навязать эту версию. Заметили, она сказала, что это только слухи. А слухи — это только слухи. Хотите верьте, хотите нет — все только начинается.
— Тельмяка предупредить надо, — помолчав, сказал Серуня.
— Кого? — не понял отец Андрей.
— Мишку. Тельминова.
— Думаю, он сам догадается. Увидит, что мы исчезли, что-нибудь придумает. У него соображаловки на всех нас, вместе взятых, хватит. А пока давайте все-таки поспим.
И в который уже раз за сегодняшнее утро отец Андрей закрыл глаза, пытаясь заснуть.
Часть II
Место, где была намечена переправа, врезалось длинной каменистой косой в беспокойную шиверу реки, кипевшую белыми бурунами вплоть до противоположного берега — единственная, хоть и очень опасная для переправы, мель на почти стоверстном стремительном беге реки, тесно сжатой крутыми скалистыми берегами. Преследователи, обошедшие еще прошлой ночью по увалу казацкий конвой, долго не могли прийти к согласию — встретить ли отряд всеми силами из засады на открытом пространстве косы и, пользуя неожиданность и численное превосходство, вступить в бой, разместив стрелков в прибрежных зарослях и скалах, или поделить силы, выслав часть их на противоположный берег для скрытой засады, на случай, если кто-то из казаков сумеет отбиться и погонит коней через шиверу.
— Нас хоть и поболе, только казаки — народ служивый, обученный. И что мы следом поспешаем, давно уже прознали, — не очень разборчиво басил вожак приисковой шпаны Семен Шушканов, прозванный Гуняем за страшный шрам, рассекший нижнюю губу и подбородок. Шрам не скрывала ни клочковатая светлая борода, ни несуразные топорщившиеся усы, и когда Гуняй улыбался, что, впрочем, случалось весьма редко, казалось, что губа и подбородок вот-вот разойдутся, обнажая нижнюю, почти без зубов, челюсть и из-под серой бугристой кожи проглянет жуткий оскал черепа.
— Так это мы когда были следом, дядя, — возразил цыганистого вида верткий, как вьюн, беглый каторжник Митька Трюхтя, три года назад едва избежавший у себя на родине в Верхнеудинске самосуда озверевших мужиков за жестокое, бессмысленное убийство на таежной заимке старой бабки и двух малолетних мальцов. — Ныне вроде навыворот. Оне смышляют, что мы назади канаем, за охвостье свое сторожатся, а мы их спереди понужнем. Куды им тогда деваться?
— Когда тебя в угол загонят, найдешь куды деваться, — раздраженно пробубнил Гуняй. — Вы, как желаете, а только я своих ушкуйников на ту сторону уже отослал. Береженого Бог спасает. Всех разом все одно не стрелим, а кто через воду наладится, тем с той стороны укорот получится. Сколь дней на хвосте пялились, грех будет — хоть одну душу выпустить за напраслину. Окончится все, никто ни об чем знать не должон. Сгинули казачки и сгинули. В тайге к закону не прислонишься. Она сама не хужей закона твое место определит. Понял, нет?
— Тебя, Шушкан, понять — четверть царской принять. И то мало будет. А ежели они назад повернут?
— Еще лучшей. На прижиме тропу завалим, и все дела. Останется им тогда только Богу молиться и к смерти готовиться. Казачкам хорошо, сразу в рай попадут. Людишки они православные, вере, царю и Отечеству какая ни на есть защита. Им, окромя рая, никуда не полагается. А у нас черт в горшке хвостом мешал: и русские, и поляки, и китаезы, и буряты, и лесной народ пням молельник. А те, кто нас на это дело подбил, и вовсе безбожники. Револьюцонеры эти. Они все больше жиды или безбожники. Так что кого казачки положат, тем сразу в самое пекло поспешать. Теперь обскажи, какой из этого резон получается?
Трюхтя, словно в раздумье, сморщил свое маленькое смуглое личико, отчего оно сделалось похожим на печеную картофелину, и показательно завертел головой — не знаю, мол, куда нам до таких тонкостей.
— Ну и дурак, — довольно добродушно прогундел Гуняй. — Нельзя нам свой грешный народец раньше положенного сроку к нечистой силе спроваживать. Беречь его надо. Для светлого и богатого будущего, как этот жидок Зельдович обещает. Как он, не вернулся еще?
— Вернется, когда заварушка закончится. Долю свою стребует. Делить по душам будем или как?
— И так, и через юлдак. Ты эту долю добудь сперва, потом дележку править будешь.
— Так я к чему… — понизил голос почти до шепота Трюхтя. — Меньше душ, больше куш. Пообещать надо, что за особую лихость набавлять будем. А лихой человечек — в бою дурак, сам под пулю лезет.
— Ну, ты и сволота подколодная! На мне места живого от грехов мало, а на тебя и вовсе ни одного клейма не поместишь. Какая тутока — лихость, коли в спину из закрадки бить будем? Это, брат, не лихость, а на хомут братье. А чтобы казачки из него винта не нарезали, двойной зажим тепереча у нас имеется. Ладонью блоху не словишь, а двумя пальцами, ежели как следует постараться, сподобишься. Очень даже просто.
К их разговору прислушивался сидевший поблизости Борис Голованов, бывший студент и особо доверенный боевик из небольшого отряда Зельдовича. Не расслышав и не поняв почти половины сказанного, он тем не менее решил, что пора вмешаться в разговор «временных соратников по общему делу экспроприации народного достояния».
— Хочу вам напомнить, уважаемые, что товарищ Яков в настоящий момент, рискуя жизнью, выясняет возможную дислокацию и планы нашего с вами общего противника. От чего, возможно, зависит судьба всей операции.