— Тута без тунгусов и лешак не поможет. А они надысь еще посбежали, как только этот хребтик увидали. Только и слыхать было — шайтан да шайтан…
— Пускай за своим Яшкой поспешают, все ртов меньше будет. Лошадки казацкой на каждое едало всего ничего.
Голованов махнул своим: уходим, и его отряд, пятясь, а потом, развернувшись, бегом заспешил по берегу в обратную сторону.
— За смертью господа-товарищи побежали. Ишь, как торопятся, — хмыкнул им вслед заросший до самых глаз бородой верзила, первым вступивший в переговоры с Иваном Рудых. Судя по всему, к нему теперь поневоле переходила роль вожака оставшихся двух десятков растерявшихся до злобной истеричности бандитов.
— Нам теперь за ней в какую сторону подаваться?
— Чего за ней бежать? Сама тебя отыщет. На самом виду стоишь.
— Значится так… Кто за конягой пойдет? Заодно проверим — на крюк казачки берут, иль помытаримся еще в обратну сторону, — спросил верзила, одного за другим оглядывая подельников.
Кто опустил голову, кто взглядывал на соседа и торопливо отводил глаза, кто, словно примеряясь, косился на кипящую бурунами шиверу.
— Он хоть и верховой, обученный, а долго стоять не будет. Развернется к своим, погрызете тогда конинку на том свете, — продолжал увещевать новоявленный вожак.
— Эхма, — решился наконец стоявший около верзилы молодой парень, совсем недавно по дурости связавшийся с приисковой шпаной. — Что так помирать, что эдак. Позвольте рабу Божьему Никите за ради обчества пострадать. В случае чего не того вы это, значит, того самого… Помяните.
Скинул штаны и рубаху, перекрестясь, нагишом вошел в реку и стал боком, клонясь к течению, переходить шиверу. Добравшись до неподвижно стоявшего коня, тоскливо косившего на него погасшим глазом, подхватил свисавшую в воду узду и обнял коня за шею, словно благодарил за возможное спасение и за то, что покуда живой.
— Пошли, что ль, бедолага, — всхлипнув не то от подкативших слез, не то от холода, прошептал он на ухо коню и потянул за узду. Медленно, словно нехотя, они двинулись наискось через реку.
С высокого уступа, укрываясь за густыми ветвями стланика, подъесаул и Иван Рудых смотрели, как парень с конем приближаются к противоположному берегу.
— Как думаешь, не обманут?
— Куда им теперь деваться? — облегченно вздохнул Иван. — Вроде не вовсе дурные. Уйдут — нашим сигнал подать надо, что все сладилось.
— Орочон подаст. Он, что ль, их атамана уложил?
— Ну.
— Хунхузы меня беспокоят. Не наткнулись бы на наших.
— Они, ваше благородие, по увалу пошли, а наши вона где. Бог милостив, уберегутся. Место укрытистое, рядом пройдешь — не заметишь.
— Надеюсь, так и будет. На глазах их разбойное содружество развалилось. Теперь надо поскорее переправу от них очистить. А то еще вздумают на ночевку здесь остаться.
— Так это мы сейчас, ваше благородие. Понужнем, бегом побегут. Я на такой случай лучших стрелков на краю оставил. Дадим им сейчас знать, что от них требуется.
— Давай! Хорошо бы до темноты соединиться.
Иван поднялся во весь рост и, подавая условленный сигнал, дважды ухнул филином. Тотчас внизу из кустов раздалось несколько выстрелов.
Упали без звука двое стоявших у самой воды бандитов, взвыл и крутанулся с перебитой пулей рукой третий. Нырком скрылся за ближайший валун бородатый верзила. Остальные кинулись спасаться от выстрелов кто куда — за камни, за коряги, в ближний подлесок. Кто-то от неожиданности и злобы стал было отстреливаться, целя сам не зная куда.
— Уходим, робя, пока кощеи всех тут не положили! — хриплым, срывающимся от страха голосом закричал верзила. — У них винтовки, а у нас гладкостволки. До середки не стрелишь, зря припас изведешь. Ползи все в чапыгу!
— Канай, урла, покуда жопа цела! — пугая самого себя, бормотал, продираясь сквозь густой подлесок прибрежной тайги, примкнувший к шайке неудачник-старатель, только что мечтавший о ковше дармового спирта.
Берег опустел. Лишь так и не успевший ни обуться, ни надеть рубаху парень, да подраненный казацкий конь стояли у самой кромки воды, глядя на противоположный берег, на который один за другим с винтовками наперевес выходили казаки.
Ночью на том и на другом берегу по краям переправы полыхали костры, освещая мечущимся тревожным светом переправлявшийся через реку караван вьючных лошадей и охранявший их конвой.
Ротмистр, первым перебравшийся на противоположный берег, подошел к стоявшему у самой воды подъесаулу:
— Будем надеяться, Александр Вениаминович, что самый трудный этап нашего пути мы благополучно преодолели. И, кажется, слава богу, без особых потерь.
— Будем надеяться. Не будем только забывать, что впереди неведомое.
— Предпочитаю неведомое тому, что нам приуготовляли товарищи социалисты совместно со здешним разбойничьим сбродом. Очень символичное, между прочим, единение. Поверьте, любое неведомое не страшнее их ножей, револьверов и берданок.
— Как знать, Николай Александрович, как знать. Будем, конечно, надеяться на лучшее. Бог милостив.
— И Бог, и сам будь неплох. Честно говоря, руки чесались к вам примкнуть, лично пулю за пулей в их рожи… А это кто? Военнопленный? — разглядел он сидящего на корточках у ног понуро стоявшего коня парня.
— Просится Христом-Богом с нами. Мол, так и так погибать. Юнош, кажется, еще не до конца порченый. Коня вот жалеет. Не побежал со всеми, чтобы его не бросать.
— На кой он нам? Лишняя обуза.
— Пропадет.
— Вполне возможно. Нам-то что до этого? Вы же сами только что вещали, что «впереди неведомое». Самим бы живыми добраться.
Ротмистр подошел к парню.
— Отчего вместе со всеми в бега не подался? Со своими помирать веселее.
Парень, не поднимаясь, посмотрел на ротмистра снизу вверх усталыми непонимающими глазами и вдруг торопливо забормотал, объясняя: — Так ведь коняга сюда подался, к своим. Мне одному, что ль, оставаться? И там, и туточки живым не быть. Жалко стало.
— Кого жалко-то, себя или его?
— Так всех жалко, когда она за спиной.
— Кто «она»?
— А то не знаешь. Тунгусы сказывали, кто в энту сторону направится, тому и домовины не надобно. Ни следа, ни косточек не сыскать будет. По-ихнему, гиблое место тут. Такое гиблое, что и сказать нельзя.
— Вот и оставайся. Зачем на верную погибель с нами идти?
— Так кто ж знает? Тунгусы одно говорят, а Бог по-своему повернет.
— Веруешь в Бога?
— Что ж я, пес, что ль, какой?
— Пес, не пес, а заодно с волками каторжными нас убивать собирался.
— Так я поначалу без понятия. Дядька Игнат позвал. Вроде как на заработок. Конягу, говорит, купим, в извоз подадимся. А как послушал, поглянул, что деется, душа зашлась. И куда бежать незнамо.
— Дошло, значит?
— До потрохов.
— Зовут как?
— Меня, что ль?
— Тебя, тебя.
— Никита буду.
— Так вот, Никита, согласятся казачки тебя на кошт взять — за лошадьми присматривать, по походному хозяйству помогать и все такое, возражать не буду. Не согласятся — не обессудь. Сам тогда решение принимай. Хочешь, здесь оставайся, своих отыскивай, хочешь, следом за нами бреди.
Прислушивавшийся к их разговору Ильин подошел ближе.
— Если позволите, Николай Александрович, мне бы очень не помешал помощник. Поскольку дальнейшая местность абсолютно неизведанная, хотелось бы, хотя бы начерно, обозначить местную топографию. Затруднения наши день ото дня легче не становятся, казаков отвлекать не хочется, а совсем без помощника затруднительно.
Ротмистр внимательно посмотрел на мокрого по пояс после переправы Ильина, державшего за повод одну из нагруженных тяжелыми переметными сумками лошадей, перевел взгляд на вопросительно поднятое к нему лицо парня, оглянулся на темное пространство за спиной, скрывавшее их дальнейший путь, и устало махнул рукой: — Да ради бога, если от него хоть какой-нибудь толк будет.
К подъесаулу подбежал Иван Рудых.
— Ваше благородие, наши за увалом место для ночевки сыскали. Удобистое. Главное, отсель не видать будет. С берега лучше уходить, от греха. Вороги наши с перепугу всякое понятие потерять могут. Пуганая крыса по стенке побежит, ежели больше деваться некуды.
— С берега, конечно, надо уходить. Но двух-трех стрелков я бы оставил. Хотя бы до утра.
— Уже, ваше благородие. Извиняйте, что без приказу.
— Удобистое, говоришь, там место?
— В лучшем виде. И для лошадок луговинка имеется.
— Это хорошо. Отдохнуть после таких передряг просто необходимо. Люди устали.
— Есть маленько. Казачки шуткуют — своих чертей пулей и смекалкой разогнали, а от тутошней нечистой силы крестом оборонимся. В горах к небу ближе и окрест виднее. Передохнем и, помолясь, до места достигнем. А в случае какой крайности Богородица Оболацкая да Никола Святитель сгинуть без пользы нипочем не дадут. У нас у всех, ваше благородие, такое понятие: не только золото оберегаем, которое великими трудами добыто. О защите от окаянства радеем. Коли сейчас не уберечься, потом кровушкой захлебнемся.
— А ихний главный сказывал — «без крови правды не сыщешь», — неожиданно вмешался, словно очнувшийся от какого-то внутреннего потрясения, Никита.
— Сам-то как думаешь? — спросил ротмистр, глядя почему-то на Ильина.
— Где кровь безвинная, там антихрист взошел, — истово перекрестился парень.
— Так ты из двуперстников, что ли? — догадался ротмистр.
— Дед в строгости помёр, тятя на прииск подался, тоже вскорости сгинул, а я ни при ком остался. Сирота не сирота, а незнамо что. Навроде обсевка — куда ветром потянуло, туда и придуло.
— Экий ты несуразный, — недовольно поморщился Иван Рудых. — С виду детина хоть куда, а ни выправки, ни основы. Правда, что обсевок. Надежи на тебя мало.
— Молод еще, вот и запутался в жизни, — вступился за парня Ильин. — Как, пойдешь ко мне в помощники или здесь останешься?
Парень торопливо поднялся на ноги.
— Видать, так на роду написано. Не живи как хочется, а живи как можется.