— Чему соответствовать-то?
— Ну, видать, чтобы никакой обиды ему не случилось.
— У них свой Бог, у нас свой. Кому молиться, тому и пригодиться. Наш Николай-Угодник в обиду не даст, ежели что.
— Завели, как бабы на завалинке, — не выдержал Иван Рудых. — Вон, господин топограф объясняет, что от большой высоты разные головные переживания, а то и видения могут происходить. Мозгам воздуха не хватает, так они от этого вроде как сбиваются на разную чепуховину. Мы когда на Кавказе горцев тамошних замиряли, тоже чертовщины разной хватало. Особо, когда на вершинку какую повыше заберешься да к манерке для сугреву приложишься. Внизу облака, тучи, молнии другой раз под ногами полыхнут, а ты сидишь, вроде как ангел какой, сверху все это дело наблюдаешь. Словно летишь куда-то или сон дурной видишь.
— Пошто дурной? — удивился Никита.
— Потому дурной, что казаку летать не положено. Об окружающей местности полагается правильное представление иметь, чтобы полностью оправдывать свое боевое назначение.
— В настоящее время высота, где мы находимся, по моим приблизительным измерениям, почти две версты над уровнем моря, — вмешался наконец в разговор Ильин.
— Под самые небеса забралися. Вниз глядеть, с непривычки голова кругом идет.
— К солнышку ближе, а зябко, как в погребе у тещи. У ей там и летом стенки в куржаке.
— Зябкость от разреженности воздуха. Кислорода тут действительно несколько меньше. А еще, судя по некоторым признакам, места здесь в самом деле не совсем обычные.
— Вот и я говорю, — поспешил встрять сидевший чуть поодаль от костра казак. — Сколь верст пустолесье сплошное. Ни зверя, ни птицы, ни рыбы — как пораспужал кто.
— Об чем и разговор. Не та беда, что во ржи лебеда, а то беды, что ни ржи, ни лебеды.
— Тишина такая, что в ушах звенит.
— Ну, звенеть может опять-таки от высоты, — успокаивающе улыбнулся Ильин. — Завтра спустимся в долину, и все пройдет. А особенность данной местности может происходить от мощного тектонического разлома. Миллионы лет назад тут все ходуном ходило. Земля тряслась, поднимались горы, образовывались гигантские провалы, бушевали вулканы, текла лава…
— Вода, что ль, такая?
— Нет. Лава — расплавленные горные породы, которые под колоссальным давлением вырывались наружу.
— Страсти какие. Как в аду, что ли?
— Образно говоря, это действительно был самый настоящий ад. Правда, ничего живого на Земле тогда еще не было. Она только готовилась стать такой, какой мы ее знаем. И вот вполне возможно, что именно в данной местности разлом земной коры оказался особенно глубоким, что и определило некоторые ее особенности. Мне приходилось слышать от бывалых людей, что такие места в Сибири не такая уж редкость. Видимо, сгущается в них какая-то неведомая нам еще энергия и каким-то образом воздействует на психику.
— Так черти — они завсегда отираются, где погаже и человеку невмоготу.
— Вот он! — вдруг тонким, не своим, голосом крикнул Никита, показывая дрожащей рукой в направлении густой тени, отбрасываемой причудливо выветренной скалой, которая на фоне дотлевающего заката напоминала силуэт огромной нахохлившейся птицы.
— Черт, что ли? — весело спросил молоденький казак, единственный из команды еще не обзаведшийся мужской растительностью на подвижном широкоскулом лице.
— Который следом шел, — прошептал побледневший Никита.
— Поблазнилось тебе, паря, — усмехнулся Кондрат. — Не хужей, чем мне давеча. Правильно, видать, господин топограф объясняет: все это от окружающей местности происходит. Больно уж муторно она на нутро воздействует.
— Тунгус наш тоже чегой-то учуял, — насторожился Иван Рудых, заметив, что орочон, сидевший у отдельного небольшого костерка, вскочил на ноги и торопливо пристраивает на сошник длинноствольное зверовое ружье, глядя в ту же сторону, куда показывал Никита.
Теперь уже все отчетливо услышали стук скатывающихся из-под чьих-то ног камней. Кто-то спускался с невидной за камнями седловины перевала. Казаки, вскочив на ноги, торопливо разобрали составленные пирамидой винтовки. Раздетый по пояс подъесаул, умывавшийся ледяной водой горного озерка, заметив движение среди казаков, выпрямился и крикнул: — Что там у вас? Что случилось?
— Не поверите, Александр Вениаминович, — нарочито громким голосом отозвался ротмистр. Держа наготове перехваченную у одного из казаков винтовку, он шагнул навстречу вышедшему из-за камней человеку. — Товарищ социал-революционер Зельдович собственной персоной прибыли удостовериться в нашем благополучном состоянии. Все ли мы живы-здоровы, не утерян ли ненароком так интересующий его груз?
Едва державшийся на ногах от усталости и голода Зельдович бросил к ногам ротмистра свой револьвер и, тяжело дыша, осел на камень около костра. После явно затянувшегося ожидания хоть каких-нибудь слов от неожиданного гостя ротмистр оттолкнул ногой лежавший на земле револьвер и присел на камень напротив Зельдовича.
— Интересно, на что вы все-таки рассчитывали, Яков Борисович? В одиночку, без надежных соратников по общему делу, глухой, неведомой тайгою, подвергаясь тысячам случайностей и опасностей… Надеялись перестрелять нас по одному? Но ведь вы, кажется, очень неважно стреляете, несмотря на свой солидный стаж организатора эксов? Или вы все-таки пришли сюда не один, и за этими камнями ожидают сигнала сагитированные вами на верную смерть боевики?
— Один шел, — поспешил успокоить всех орочон. — Не стал его стрелять, думал, сдохнет скоро. Шибко злой, однако. Один не хочет сдохнуть, сюда пришел.
— Будем надеяться, наш проводник не ошибся и товарищ Зельдович в настоящий момент являет собой единственный экземпляр некогда грозного боевого содружества. Хотя, признаться, теряюсь в догадках — каким непостижимым образом он сумел избегнуть неизбежной кары своих товарищей по оружию, а затем и нас настигнуть?
Спекшиеся, почерневшие губы Зельдовича задрожали в бессильной попытке выдавить какие-то слова. Подошедший командир отряда брезгливо поморщился, глядя на его измочаленную, оборванную, несуразную фигуру, и приказал: — Напоить, накормить, глаз не спускать. Караул усилить. А в остальном — как вы решите, Николай Александрович. Мое мнение — лишняя забота и лишний рот совершенно ни к чему. Один Бог ведает, что там внизу.
Подъесаул повернулся в сторону последней полоски закатного света, под которой были уже почти неразличимы долина и дальняя цепь гор, еще совсем недавно отчетливо рисовавшихся в зеленоватом сумраке неба.
— Сомневаетесь… что… благополучно… достигните? — выдавил наконец Зельдович, замолкая на несколько секунд после каждого произнесенного слова.
— Сомневаюсь в необходимости вашего присутствия рядом с нами, — повысил голос подъесаул, и эти его слова в наступившей почти противоестественной окрестной тишине прозвучали как приговор.
— Я… Я, собственно, предупредить… — по-прежнему с трудом выговаривая каждое слово, просипел Зельдович. — Мы предвидели подобный вариант… Что отобьетесь, уйдете… Верстах в шестидесяти от Читы ваш отряд поджидает вторая боевая группа.
— И вы поспешали за нами, чтобы великодушно поделиться этими сведениями? — скривив ироничной полуулыбкой губы, спросил ротмистр.
— Их двух зол предпочел меньшее. Останься я там, давно уже был бы трупом. Вы, может, и не расстреляете, а там на куски резать будут. А потом и съедят, пожалуй.
— Значит, предпочитаете расстрел? — согнав с лица брезгливо-ироничную улыбку, с показной заинтересованностью полюбопытствовал ротмистр.
— Шел по вашему следу. Чуть вот его не пристрелил. — Зельдович еле пошевелил рукой, показывая на Никиту. — Не люблю святош. Плетется все время позади, оглядывается, крестится. Надоел. Приблизиться не давал.
— Зачем?
— О чем вы?
— Зачем приблизиться?
— Для непривычного человека здешние дебри — вещь непереносимая. А еще, простите за выражение, жрать хотелось. Бред уже начинался. Черт знает что казалось. Смешно. Плелся за вами, как за единственным спасением. Хорошо еще, что вы не спешили. Судя по всему, и для вас сия местность terra incognito. Как и дальнейшее продвижение. Так что давайте баш на баш, как любил говорить некто Гуняй. Слышали, наверное? Бывший соратник по общему делу. Страшный человечище. Это правильно, что вы его первым уничтожили. Я его всерьез опасался. Предвидел, что в последний момент может не сложиться… Мало пока еще у нас с ними общих точек. Хотя, в конце концов, именно из таких, как он, будет выковываться становой хребет революции. Под нашим руководством, конечно. Для них чем больше крови, тем убедительнее цель. А остальная сволочь его даже не похоронила. Бросили, как собаку. Сидит там, у камушка, зубы скалит… Правильно, Ильин, вы сориентировались. Жизнь дороже светлых идеалов.
— Мне кажется, вы это сейчас про себя сказали, — не удержался Ильин.
— Про себя тоже. Живым я принесу революции больше пользы, чем будучи трупом в тайге, где гнус за сутки обглодает до костей. И никто не будет знать, что и как. Сочтут предателем. И все из-за каких-то семнадцати пудов золота. Смешно. Походатайствуйте за меня, Ильин. Вы ведь все-таки когда-то сочувствовали нашим взглядам. Господин ротмистр, хотя вы и жандарм, но человек, наверное, по-своему благородный. Я спасаю ваш отряд от будущих неизбежных неприятностей, выкладываю всю подноготную, вплоть до места, а вы всего-навсего позволяете мне передвигаться с вами до первого населенного пункта, после чего я бесследно исчезаю. Считаю, для вас сделка выгодная. Одна голова за… Сколько вас осталось? Раз, два три, четыре… А вообще, если я сейчас не поем, то, кажется, навсегда избавлю вас от своего присутствия…
Потеряв сознание, Зельдович медленно сполз на землю.
— Позаботьтесь! — нехотя приказал подъесаул и, не оглядываясь, пошел к своей палатке.
Один из казаков плеснув из манерки в ладонь воды, брызнул на лицо тут же очнувшегося Зельдовича. Другой поставил перед ним котелок с недоеденной кашей, бросил в него ржаной сухарь. Ильин протянул свою