— Я, конечно, ошибаться могу. Мне после того, как в Убиенку окунулся, многое теперь чего кажется. Если совру, поправляй, не стесняйся. Скажешь, что не так?
— Скажу.
— Мы с тобой вон сколько отшагали. Плохому ходоку похвальбы на неделю. Ничего не почуяла? Не ощущала, когда шла?
— Не знаю. Вроде устать должна, а становилось почему-то легче. Нет, устала, конечно, но легче.
— Вот! И я про это. Легче! Я тебе скажу — не смейся только. Душа у этой местности другая. Позади которая осталась, где поначалу шли, она исхудала. Душа исхудала. На издыхании находится, можно сказать. А тут — другая! Чуешь?
Он раскинул руки и поворотился кругом.
— Чую, — тихо сказала Маша. — Почему?
— Потому что их здесь нет. Понимаешь, о ком? Поэтому дышится легче, сил больше. А дождик пройдет, с нас все смоет, что там на нас поналипло. — Он показал рукой в сторону, откуда они пришли.
— Хочу здесь жить, — так же тихо сказала Маша.
— На эту тему надо хорошенько, хорошенько подумать. Кстати, ничего не слышишь?
— Собака, кажется, лает.
— А их здесь в настоящее время находиться не должно. Разве только…
— Что? — вскинулась Маша.
— В курсе, что Кармак куда-то сбежал?
— Нет. При мне он еще был.
— Соображаю, что он батю твоего разыскивать кинулся. Видит, мужиков в доме достаточно для охраны, рванул хозяину подсобить. Примерно в этом самом направлении. Или за тобой следом.
— Вы серьезно?
— Зови.
— Кармак! Кармак! Кармак! — что было сил закричала Маша.
Лай стал быстро приближаться, и наконец на взлобье увала, где стояли Василий и Маша, действительно выбежал Кармак. Подскочив к Маше, он встал на задние лапы, положив передние ей на плечи, и, чуть не сбив с ног, радостно облизал ей щеки. В это время упали первые капли дождя, а минут через десять к ним вышел запыхавшийся от торопливого подъема Зарубин. Крепко пожал руку Василию, обнял счастливую Машу.
— Ну, все путем, Роман Викентьевич, — улыбнулся, глядя на них, Василий. — Рад, что ты живой и здоровый. Веди теперь ее в свое укрытие да береги крепче. Она им там такого шороху навела, долго не прочихаются. Сама все расскажет. Хорошая у тебя дочка растет. А мне поспешить надо, ждут меня.
— Они его подстрелили, связали и на вертолете повезли куда-то. А он из вертолета выпрыгнул.
— Если бы не она, я бы еще долго там плавал. Подробности она доложит.
Василий поправил автомат на груди и развернулся было уходить, но Зарубин придержал его:
— Стоп, стоп, стоп! Она мне, конечно, все расскажет, но информация должна быть взаимной. Догадываюсь, куда ты и зачем, поэтому то, что я имею тебе сообщить, для тебя будет жизненно необходимым. Как и для тех, которые тебя сейчас на вашем участке дожидаются. Так что повремени со своей спешкой. Они мужики серьезные, все поймут. А ты глянь, что здесь и как, послушай внимательно, что я тебе расскажу, подумай хорошенько, молочка парного попей. Поленька говорит, что ты его очень даже уважаешь. А потом решишь, что и как дальше.
— Поленька разве здесь? Её же в город повезли, лечить.
— Вот и разузнаешь, что и как. Пошли. Пошли, пошли!
Маша довольно быстро закончила свой сбивчивый рассказ о том, что произошло с ней за последнее время. Поленька восторженно пискнула, когда Маше пришлось рассказать о своих выстрелах по вертолету. А Зарубин, побледневший и нехорошо насупившийся уже в самом начале ее рассказа, когда она закончила, грохнул двумя кулаками по тяжелой столешнице большого деревянного стола, за которым расположились сейчас почти все обитатели и пришельцы этой таинственной не то заимки, не то крохотной деревеньки, уютно устроенной на берегу небольшой реки.
— До смерти теперь тебе благодарен, — повернулся он к Василию. — Если бы не ты, они бы не успокоились, пока… Да и вряд ли вообще теперь успокоятся. Надеюсь, ты в курсе, чего они тут шарашиться стали? Не тут, конечно, а на вашем бывшем семейном участке?
— Наслышан кое о чем.
— Тогда послушай, что я тебе дополнительно поведаю. Есть такое желание?
— А мне можно послушать? — робко спросила прижавшаяся к Василию сестра.
— Ты теперь здешняя жительница, тебе положено. А вот тебе, дочка, пока не знаю. Приживешься здесь или еще стрелять двинешь? Имеется у меня такое опасение.
— Не знаю пока, — после небольшого раздумья честно ответила Маша и смело поглядела в глаза отцу. — Если не защищаться, они все уничтожат или испортят. Все хорошее. Здесь тоже.
— Ну, сюда им путь заказан по многим причинам.
— Ты правда сделал, что хотел?
— Оно само как-то сделалось, — тоже не сразу ответил Зарубин. — Так, как должно было, так и сделалось. И давай больше не будем об этом. Главное, что мы с тобой здесь и в полной на сегодняшний день безопасности. А вот твой спаситель, пока не разберется что к чему, может ошибок понаделать. И вообще…
Он замолчал, прислушиваясь к громыхнувшим вдалеке раскатам грома и неожиданно скрипнувшей после этого в сенях входной двери. Потом скрипнула еще одна дверь, и в комнату, в которой они сидели, осторожно вошел и замер у входа мокрый и, судя по всему, совсем недавно родившийся жеребенок.
— Чего встал? — послышался из темных сеней чей-то голос. — Тут все свои, не обидят. А может, и хлебушка поднесут или молочка выделят.
— Ой, какая прелесть! — сорвалась с места Маша и, подбежав к растерявшемуся жеребенку, стала осторожно его поглаживать, стирая с гривки и со спины крупные дождевые капли.
— Сдурел немного со страху, — сказал вошедший следом худой высокий и, казалось, нескладный с виду человек, в котором Олег без труда узнал бы незнакомца, похитившего и вернувшего ему на взлобье увала ружье и оставившего как извинение за причиненное беспокойство туес с черникой.
— Ему день всего возрасту. И тот не полностью, — стал объяснять вошедший. — Мамка поначалу все, как положено, исполнила. Признала, покормить изволила. А как гроза в полную силу вошла, сдурела маленько. В тайгу подалась. И то сказать — молнии совсем рядком с ихним проживанием лупят и лупят. Все в Ульянову падь норовят. Пять штук насчитал. Там ране у нас кузня стояла… Потому, может?
Присев к столу, он вытер мокрое от дождя лицо и, видя, что все ждут продолжения его рассказа, стал рассказывать дальше.
— Ульян кузнец наш был. Бабушка вон сказывает, диво, какой кузнец. Один двенадцать пар подков скует и гвоздей по шесть штук на копыто накует. И двенадцать коней подкует в день. Один! Диво, а не кузнец. Деда моего и Ульяна первыми из здешнего населения извели. Не захотели они по чужой мерке тутошнюю жизнь менять. А этот, — повернулся он в сторону все еще дрожащего жеребенка, — от молний этих сдурел со страху. Да и матка еще подалась неведомо куда. Думаю, отведу в школу. Люди там сейчас понимающие. Отойдет, и все путем будет, как полагается.
— А как полагается? — спросила Маша.
— Так все так же. Отогреться, успокоиться, правильное понятие о жизни получить.
— Правильное — это какое? — не унималась возбужденная происходящими с ней в последнее время событиями Маша.
Встревоженный отец не отводил от нее глаз, хорошо зная по прежнему опыту, что подобная растревоженность дочери может перейти в истерический припадок с последующим многодневным молчанием и отрешенностью от всего происходящего.
— В неведомую сторону не забредешь, вот и правильно будет, — неожиданно подала голос сидевшая в стороне и до того еще слова не сказавшая древняя старуха, которую Зарубин, знакомя с нею пришедших, назвал «хозяйкой», на что та что-то неразборчиво пробормотала и, усевшись в темном углу, стала внимательно приглядываться и прислушиваться к происходящему.
— Вы сказали «в школу». А где у вас тут школа? — не унималась явно выбитая из колеи Маша.
— Тут и находится, — неожиданно улыбнулся вошедший. — Тебя, красавица, как прозывают?
— Дочка моя. Мария. Я вам рассказывал.
— Я понимаю, что тут. А где? — настаивала Маша. — Очень посмотреть хочется. А ученики тоже есть?
— Ученики тоже имелись. Вот за этим столом все и размещались.
— Никого не осталось, — пробормотала старуха. — Одни мы с Никитой из прежних здесь обретаемся. Внук он мой. Мне-то уже за век, считай, перевалило. Сколь лет ожиданием с ним обретались, надежду скарауливали. Пока отец твой не объявился. Потом Поленька согревать стала. Теперь вы вот. Куда лучше-то? Глядишь, и детки в школу еще прибегут.
— Жеребеночек уже прибежал, — неожиданно засмеялась Маша. — Дрожит бедненький.
Поленька, высвободившись из-под теплой руки брата, тоже подошла к жеребенку. Почуяв исходящее от нее тепло, он прижался к ней и сразу же перестал дрожать, успокоился, несмотря на то, что гром громыхнул еще сильнее.
— Ну а теперь мой черед, — сказал Зарубин. — Я Василию обещал рассказать все, что знаю. Тебе, Машуль, тоже не помешает понять, с чего все начиналось… Как было, как сложилось, куда дальше шагать, как наше общее существование устраивать.
С чего бы начать? Честно говоря, начальных подробностей и сам толком не знаю. Хотя копал, читал, расспрашивал, изучал…
С самого начала прошлого века все начиналось. А век, сами знаете, какой обозначился. Все и всех сверху донизу переворошило. И конца до сих пор не видать. Соображаю, что каждый этот конец должен сам для себя обозначить — куда следующий шаг сделать? Иначе как наша хозяйка сказала, «забредешь в неворотимую сторону». Ладно, это все философия. Давайте к тому, что здесь произошло и что сегодня имеем.
Поначалу поселились тут всего двое. Казак Иван Рудых и вроде как помощник его или воспитанник, если хотите. Лет пятнадцати-шестнадцати. Никита. Прибился он к нему как-то. Не то со староверского дальнего скита сбежал, не то с Бодайбинских приисков.
— Никита Ефимович. Дед это мой, — пояснил Василию и Маше человек, присевший у дальнего конца стола и внимательно прислушивающийся к рассказу Зарубина.
— Документов о его происхождении я так и не разыскал, — продолжал Зарубин. — Да и какие тогда тут документы? А поселились они здесь не потому, что так им приспичило. По причине, можно считать, государственной. Чтобы захороненное погибшим казацким конвоем золото уберегать.