Через несколько минут вертолет осторожно, словно пробуя, стал подниматься, и скоро сидевшие в нем разглядели внизу фигурки братьев, растерянно застывшие на берегу таинственного озера.
Поздним вечером все собрались в доме Зарубина. Руководство предстоявшей операцией, заранее отметая все возможные возражения, взял на себя Тельминов.
— Ежели что не так, отвечать буду в полном самостоятельном одиночестве. Как псих, за которого меня в этом задрипаном райцентре многие почитают, имею вариант частичного, хотя и небольшого, сочувствия от отдельных коллег по охотничьему промыслу. А со стороны судебных органов даже возможное снисхождение — псих, он и есть псих. Но это только в том случае, если в наличии будет полное мое одиночество без предварительного коллективного сговора и без посторонней, то есть вашей помощи, без которой мне, понятное дело, ничего не светит. Только вот знать об этой помощи не должна ни одна посторонняя душа. Излагаю понятно?
— Слишком многословно и не очень честно, — проворчал Олег.
— В смысле? Требую пояснения.
— По отношению к нам нечестно. Делаем все вместе, отвечать тоже вместе. Кроме отца Андрея, конечно. Он тут вообще ни при чем.
— Я — за! Полностью поддерживаю, — обрадовался Серуня, вскочив со стула. Вытянув руки по швам, словно отвечал у доски школьный урок, стал излагать смысл своего неожиданного вмешательства. — Я его в это дело через покойницу, которой в помине не было, подставил, мне и ответ держать. Михаил Иванович все толково, конечно, изложил, но на сейф этот долбаный наводка полностью моя, отказываться не собираюсь. Меня тоже за трудного сколько лет тут держат. Пусть теперь поимеют в виду, не Серуня, а Сергей Афанасьевич. И все остальное, как положено.
— У меня тоже вопрос, — очнулась от глубокой задумчивости Любаша.
— По делу, или так? — вздернулся Тельминов, неприязненно посмотрев на Любашу. Он с самого начала был против её участия в задуманном им похищении. Но Любаша и заикнуться ему не дала о своем устранении. Честно говоря, план ночного проникновения в контору и в кабинет Домнича должен был проходить по её придумке и с ее активной помощью. Только вот при весьма вероятных осложнениях и даже возможных боевых столкновениях её присутствие, по его мнению, было весьма и весьма нежелательным. Ну не находил он ей места в подобных раскладах. Случись с ней что, Василий спросит с него по полной — мало не покажется. Михаил догадывался, чем стала Любаша для его друга за последние несколько дней, и мысль, что он категорически не одобрит её участие в его затее, основательно портила ему настроение. Особенно сейчас, когда до «операции» остались считанные часы.
— На десять рядов все передумала. Вроде все ладно. Одно только… — Она надолго замолчала, внимательно оглядывая лица собравшихся в доме Зарубина соучастников.
— Высказывайся, раз начала, — не выдержал Михаил. — Без единодушного согласия в таком деле лучше из дому не выходить, о порог спотыкнешься.
— Согласия моего сколько угодно, даже с довеском. А вот куда мы все это добро потом денем? О наших пока ничего не слыхать, сволота эта тоже неизвестно куда подевалась. Когда эта незнанка закончится, мы пока без понятия. Так и будем вчетвером на сейфе сидеть, на небушко поглядывать: летят — не летят, вернутся — не вернутся. Мол, от нас уже ничего не зависит, мы на сейфе сидим, караулим. Надежда, когда сообразит что к чему, оперативный отряд из области вызовет. Да и мужички, которые в этом сейфе замазанные находятся, его вместе с нами в реке утопят и руки от радости потирать будут.
— Предложение! — заорал Тельминов. — Вижу, что надумала что-то. Говори!
— Не сидеть дожидаться, а так запрятать, чтобы ни одна собака не сыскала. Пусть в полном составе от страха трясутся.
— Куда запрятать? Предложение давай!
— Не знаю, — призналась Любаша. — Ничего пока в голову не идет.
— А раз не идет, сначала дело сделать, а потом уже голову ломать. Я, например, до сих пор сообразить не могу, как мы эту дурынду вытаскивать будем. В нем вместе с содержимым кило триста-четыреста, не меньше. У Сергуни нога, а мы с Олегом вдвоем пупы надорвем. Грустная рифмочка. Еще надо кого-то.
— Меня совсем со счета списали? — неожиданно вмешался в разговор отец Андрей.
— Исключается, — твердо сказал Олег.
— Исключается, если бы там только золото было, о котором Сергей Афанасьевич так уверенно заявляет. А вот если там действительно долговые расписки, улики и материалы, чуть ли не на половину жителей поселка…
— Больше, — уверенно заявил Тельминов.
— Что больше? — не понял отец Андрей.
— Больше чем на половину. За много лет насобирали. Не исключено, что и на самих себя тоже. То есть не на самих себя, а на всю свою шарагу. Чтобы в случае чего уверенными быть. Поэтому и бегают вокруг Змея Горыныча и Артиста на полусогнутых, на все готовые. Не жизнь, а сплошная зона. В психушке и то легче. Там вылечить могут. А здесь один выход — под крестик: «Спи спокойно, дорогой товарищ!»
— Поэтому не исключается. Втроем — это уже по сто кг на нос. Сдюжим.
— Меня-то не списывайте, — вмешалась Любаша. — Я в своем сельпо вон какими мешками ворочала. Мой бывший только и мог, что приподнять. А я полноценно ворочала. В подсобку ставку не давали, сама упиралась.
— Теперь насчет «куда?» — продолжил отец Андрей. — Предлагаю — в церковь.
— Узнают — сожгут, — не одобрила Аграфена Иннокентьевна.
— Даже непременно, — поддержал ее Серуня. — Безо всяких сомнениев. Поскольку полностью и целиком безбожники.
— Этого никто, кроме их самих и Господа Бога, знать не может. Завтра народ соберется Кандеева отпевать. И хорошо бы слух пустить, что в связи со сложившимися чрезвычайными обстоятельствами будет продемонстрирован сейф, содержимое которого много лет держало в страхе и неуверенности подавляющее большинство населения. А чтобы избавиться от этого страха, надо всем вместе принять решение, что с этим сейфом делать. Продолжать жить, как жили, или что-то наконец кардинально изменить.
— Покаяться, что ли? — спросил Михаил.
— Кто захочет, может покаяться. Главное, чтобы осознали.
— Что осознали? — явно не соглашаясь, спросил Олег. — Не поздно ли?
— Осознать никогда не поздно. Поймут, что не так жили, как могли бы, наверняка кто-то спохватится или задумается, вокруг оглядится. Я попробую им все это объяснить. В конце концов, это моя обязанность как пастыря.
— У них Змей Горыныч за пастыря сейчас. И Артист, и Чикин Эдуард Дмитриевич, и страх, что сосед на этом свете больше урвет, чем он. Другой свет их не беспокоит, не верят они в него, да и не нужен он им. Им бы на этом хапнуть, что рядом лежит.
Я думаю, Олег, вы ошибаетесь. И завтра, если все состоится, как вы планируете, попробуем в этом убедиться.
— Стопроцентный утопизм, но я с вами, — проворчал Олег.
— Тогда еще один вопрос, — подняла руку Любаша. — Как мы этот проклятый сейф откроем? Насколько всем известно, ключ в единственном экземпляре у Артиста.
— А зачем его открывать? Очень даже многим известно, что в нем находится. Осознают в обязательном порядке, — снова привстав со стула, заявил Серуня. — Скажу, что видел собственными глазами, когда в шкафу находился.
— Насчет открыть, прошу не проявлять беспокойства, — успокоил собравшихся Тельминов. — Имеется гениальная идея. С наступлением полной темноты выступаем.
Полная темнота наступила лишь после двенадцати. На здешних северах, да еще летом, дело обычное. В три уже начинает светать. Приходилось спешить. Собрались на задах коопзверпромхозовского двора, за складами. Туда же подогнал зарубинский колесный тракторишко Серуня, с упоением осваивающий свой новый статус сообщника и незаменимого водителя.
— Ну, мужики, я пошла. Водяра и закусь при мне, за собак, если какие сдуру там еще шарашатся, не переживайте: они меня по магазинной помойке наизусть помнят. Как только свет вырублю — бегом. Кто там, говорите, сегодня в сторожах.
— Кешка Шулькин, — проворчал недовольный слишком уж уверенным тоном Любаши Тельминов. Чуть погодя, уже вслед добавил: — Обязательно приставать начнет.
— Не боись. Как начнет, так и закончит. Вырублю, только и делов. Не впервой. Артист у меня три дня на полусогнутых передвигался. Все, пошла.
Уверенно направилась к конторе, в крайнем окне которой, в крохотном кабинетике никому здесь ненужного, а потому и всегда отсутствующего зоотехника все еще горел свет, весьма настороживший Тельминова, поскольку конторские сторожа, как правило, вырубались задолго до полуночи, сморенные традиционно принятым снотворным в виде любой подвернувшейся под руку многоградусной жидкости. Поэтому свет гореть вроде бы не должен.
Две кинувшиеся навстречу Любаше собаки тявкнули было, но, подбежав ближе, завиляли хвостами. Любаша кинула им по куску заготовленной для возможной закуси колбасы, поднялась на крыльцо и уже занесла руку, чтобы погромче постучать, но, разглядев, что дверь слегка приоткрыта, остановилась в раздумье. Подходящих для разъяснения этого факта вариантов могло быть два. Либо Шулькин в настоящий момент вышел попользоваться общими для всех удобствами, либо кто-то к нему приперся пообщаться и приложиться ко всегда имеющимся в заначке запасам согревающего, что в отличие от первого варианта дело несколько усложняло. Оглядев еще раз пустынный двор, Любаша наконец решилась и, открыв дверь, переступила порог. Дверь в кабинет несуществующего зоотехника, распахнутая настежь, была совсем рядом. Заглянув, она разглядела сначала стол с опустошенной почти до дна литровой бутылью и остатками нехилого закусона. Стакан на столе был в единственном числе, что, впрочем, как решила Любаша, не исключало наличие при выпивоне кого-то еще, но числом вряд ли больше одного, иначе бардак на столе был бы намного выразительней. За столом, уютно устроившись на стареньком раздолбаном диване спал мертвецки пьяный Шулькин. Решив, что возможный его собутыльник наверняка давно удалился, а самого Шулькина уже никакими пушками не разбудишь, Любаша потушила в комнате свет и вышла в коридор, чтобы встретить ожидавших сигнала сообщников. Но неожиданный отчетливый звук, донесшийся с другого конца небольшого в общем-то коридора, заставил ее сначала замереть и прислушаться, а потом метнуться обратно и включить свет. Но было поздно. Мужики уже подбегали к крыльцу, а за забором негромко затарахтел тракторишка — Серуня явно намеревался подъехать как можно ближе, чтобы тяжеленный сейф не пришлось тащить через весь двор.