Лес — наше национальное богатство. Это не только строительный материал, бумага, сырье для химии — это страж наших рек, хранитель плодородия наших полей, это гигантская лаборатория, очищающая наш воздух, приют для зверей и птиц, украшение нашей земли и многое, многое другое. Всем известно, что лесов у нас немало. Но это не значит, что можно бездумно, бесхозяйственно расходовать лесные запасы. Следует помнить одну простую истину. Срубить дерево можно быстро, а ведь растет оно долго, очень долго. Особенно это относится к кедрам— «царям» тайги.
В сто пятьдесят лет кедр считается еще молодым и только начинает плодоносить, а ведь за этот период сменяется два-три поколения людей. При благоприятных условиях «царь» тайги достигает тридцати — тридцати пяти метров и живет до пятисот лет! Польза от пего очень большая. Я уж не говорю о всем известных кедровых орешках, из которых добывают ценное кедровое масло. Этими орешками кормятся многие таежные грызуны и прожорливые птицы-кедровки. Кедровые леса дают нашему хозяйству важную поделочную древесину. Возьмите хотя бы такую распространенную вещь, как карандаш. Вот он, кедр: его древесина — основное сырье для изготовления карандашной дощечки.
Кедровые леса исчезают с лица земли быстрее других. Осенью, когда созревают орехи, в тайгу устремляются тысячи сельских жителей. Люди едут шишковать даже из больших городов. Должен признаться, что и я грешен: ходил по саянской тайге с мешком и большим деревянным молотком. Мы либо сбивали шишки шестами, либо колотили молотками по стволам кедров, и наверху срывались с ветвей маленькие черные бомбочки.
Этот варварский способ добычи теперь запрещен, с ним борются как с браконьерством. Но уже сейчас назрел вопрос о более строгих мерах по сохранению кедра.
Василий Николаевич просил показать ему эту сибирскую достопримечательность. Я внимательно смотрел по сторонам, несколько раз видел старые пни метра по два в диаметре, но самого кедра нигде приметить не мог. Наверно, повырубили эти деревья вблизи от реки.
Миновав березняк, мы попали в сырой, сумрачный лес. Солнце почти не проникало сквозь густой лапник елей и пихт. В этой вечной тени рос только папоротник. Идти было очень трудно, повсюду валялись переломанные колодины и целые стволы, обросшие густым зеленым мхом. Лежали они в несколько ярусов, скопившись за многие десятки лет: внизу — совсем трухлявые, а наверху — недавние, еще не успевшие сгнить.
И вдруг в чащобе появился просвет: сквозь хвойный полог широким потоком лились солнечные лучи. Преграждая нам путь, лежал огромный ствол очень старого кедра. Этот великан, падая, поломал соседние деревья. Корни его вывернули целый пласт земли и теперь висели безжизненно, словно обрезанные жилы.
— Вот, — сказал я Василию Николаевичу. — Вы хотели увидеть. Наверно, весной свалило.
Мы сели на ствол. По вершинам деревьев пробегал ветерок. Там, ближе к солнцу, попискивала какая-то птица. А внизу царила тишина. Ни шороха. Только чуть слышно звенели вездесущие комары.
— Что-то очень невесело тут, — поднялся Василий Николаевич. — Безмолвие, как на кладбище… Может, угнетает гибель гиганта?
Я согласился с ним и подумал вот о чем. В тайге повсюду много поваленных лиственниц. Дерево это неприхотливое: оно растет и в лесотундре, и на границе степей, не страшат его ни вечная мерзлота, ни каменистая почва. Дело в том, что корневая система лиственницы состоит из множества боковых отростков, уходящих в стороны на три — пять метров, но не углубляющихся больше чем на двадцать — тридцать сантиметров. Такому дереву не составляет труда приспособиться к тяжелым почвенным условиям, но держится в земле оно слабо: ему нелегко устоять под напором ветра.
На завалы погибших лиственниц смотришь без волнения, хотя дерево это обладает многими ценными качествами: древесина его отличается прочностью и упругостью, хорошо противостоит гниению, служит отличным материалом для строительства на сырых местах, для возведения подводных сооружений. Но лиственниц много, и гибель их — дело обычное. А гигантский старик кедр, распластавшийся на земле, вызвал совсем другие эмоции…
Мы уже были недалеко от теплохода, когда справа прозвучал высокий испуганный свист. Я быстро повернулся, но увидел только пушистый хвостик, мелькнувший у груды валежника.
— Что это? — спросил Василий Николаевич.
— Бурундук, — тихо ответил я. Если хотите, можно подождать. Только не надо шевелиться и разговаривать.
— А вылезет он? — усомнился мой сосед.
— Должен вылезти: они любопытные.
Василий Николаевич надел очки, и мы притаились, словно охотники в засаде. Ждать пришлось минут пять. Мне уже начала надоедать эта затея, когда бурундучок появился на сваленном стволе. Полосатый, с выпуклыми черными глазками, он встал на задние лапки, сложив на грудке передние, повертел головой. Потом застыл недвижимо и вдруг начал быстро-быстро «мыть» лапками свою мордочку.
Под ногой у меня треснул сучок, бурундук словно перевернулся в воздухе — так стремительно взметнулись его задние лапки и пепельный хвост. Зверек с писком исчез под валежником и больше не появлялся. Мы отправились на теплоход, сожалея о том, что не имели при себе фотоаппарата.
ТЕКУЩИЙ РЕМОНТ
Наиболее теплое место на палубе за кормовой надстройкой. Мы просидели там весь вечер, рассказывали смешные истории. Далеко за полночь спохватились: пора спать. Поднялись, поразмялись. Но теплоход велик, на нем не одна наша компания. Откуда-то доносилась песня. Мы не удержались, пошли посмотреть. А посмотревши — присоединились.
На носу, под левым крылом капитанского мостика, собралось человек пятнадцать. Худенькая женщина с толстой косой азартно прочитала горьковского «Человека». Негромко и задушевно прозвучал Есенин.
Между тем теплоход двигался все медленнее. Тише журчала за бортами вода. Ни ветра, ни ряби. Поверхность реки застыла, как темное зеркало, а нос теплохода бесшумно, будто острым алмазом, резал ее.
Судно входило в полосу тумана. Он густел на глазах, клубился, обволакивал надстройки, задернул белой кисеей корму теплохода. Штурман, несший вахту, вызвал наверх капитана. Увидев его, мы не преминули, конечно, спеть:
Капитан, капитан, улыбнитесь,
Ведь улыбка — это флаг корабля!
Он внял нашей просьбе. Улыбнулся, наклонился через обвес мостика и спросил хриплым после сна голосом, не холодно ли нам. Мы ответили, что нет, но он все же посоветовал надеть пальто или взять из кают одеяла. Послушавшись заботливого капитана, мы закутались в одеяла, как троглодиты в звериные шкуры.
Дуся, Галина и Розалия Исаевна начали новую негромкую песню:
Жил кораблик веселый и стройный,
Над волнами как сокол парил,
Сам себя, говорят, он построил,
Сам себя, говорят, смастерил.
Слушая их, я думал о деревянном суденышке, которое нашел вчера на берегу. Игрушечный пароход, выструганный из чурки, с трубой и надстройкой, прибитой гвоздиками. Его выбросило на сушу вместе с плавником, но так осторожно, что сохранились даже тонкие проволочные леера.
Не знаю почему, но эта находка очень тронула меня. Разглядывал пароходик долго, со всех сторон и даже легенду сочинил про него… Живет на берегу какой-то таежной речонки мальчик. Живет он не очень весело. Может, матери у него нет. Может, отец пьяница, и мальчик водит его, грязного и мрачного, из пивнушки домой, уговаривая не безобразничать. Мечтает этот мальчик скорее вырасти, сесть на корабль и уплыть в далекое светлое море. Когда ему особенно грустно, он мастерит деревянные кораблики и отправляет их в дальний рейс за своей мечтой. Мальчик надеется, что суденышки доберутся до океана. И пусть надеется, пусть не знает, что корабли его выброшены суровой волной на берег вместе с ветками, бревнами, мусором. Наступит время, и он поймет, что кораблики без лоцмана и без команды плавают только в сказках.
Я взял длинную палку и оттолкнул деревянное суденышко подальше от берега. Течение потащило его на стрежень. И мне тоже хотелось верить в чудо, в то, что кораблик добежит до моря. А там его подберут матросы с большого парохода, увезут на солнечные просторы…
Шел кораблик, шумел парусами,
Не боялся нигде ничего,
И вулканы седыми бровями
Поводили при виде его…
Тревожный гудок заглушил песню. Громко скомандовал капитан. Нос теплохода резко пошел вправо, и в ту же минуту в тумане засветились огни, желтые и расплывчатые. Они стремительно разрастались, сверкающая громада мчалась прямо на нас. Я отшатнулся.
С гулом и плеском пронеслось мимо ярко освещенное судно. Промелькнули чьи-то лица, блестящие плащи на мостике. Все это сразу скрылось, растаяло за кормой. Секунда — и ничего нет. Будто призрачный «летучий голландец» повстречался нам на пути.
А через полчаса капитан любезно сообщил с мостика, что в радиолокационной станции сгорела лампа и что теплоход имеет все шансы сесть на мель. Кроме того, он посоветовал нам ложиться спать, так как шел уже четвертый час ночи.
Слова капитана оказались пророческими. Мы не успели еще вытянуться на своих койках, как теплоход мягко, с легким поскрипыванием влез на песчаную отмель. Злые языки утверждали потом, что капитан, знавший на реке все мели, не случайно выбрал именно эту, возле базы Енисейского пароходстве! — поселка Подтесово: там жили семьи членов нашей команды, но заходить туда по расписанию не положено.
Утром разбудили нас сильные толчки. Мы наспех оделись и выбежали на палубу. Туман почти рассеялся, но все было холодным и влажным после него. Возле теплохода суетились два маленьких широкозадых буксира. Они дернули нас разок-другой и без особых усилий стащили с мели. Мы пошли своим ходом. Один буксир полз рядом, будто конвоировал. Вскоре стало известно, что у нас погнута лопасть правого винта, что мы направляемся на завод, где простоим целый день. Но зато другие стоянки будут потом сокращены. Команда наша очень обрадовалась: капитан разрешил сойти на берег