В летнее время этот юный человек-амфибия пропадает на море с раннего утра и до позднего вечера, купается с ластами и без ласт, ловит рыбу удочкой и самодельной пикой, ищет морских звезд, ежей, собирает какие-то личинки. Дома у него целый музей. На балконе сушатся разные морские твари, на столе стоят коробки, в которых выводятся бабочки, гусеницы и другие насекомые. Вовка может часами рассказывать о жизни рыб и всяких там перепончатокрылых, подкрепляя слова фактами из своей богатой практики.
Так вот, пока Матюшины охотились за морскими червями, я закинул удочку и принял классическую позу рыболова. Но наверно, забросил не туда, куда надо, потому что рыба отнеслась к моей затее совершенно равнодушно. А тут еще ко мне подсели двое мальчишек-близнецов лет по пяти, оба белокурые и голубоглазые. Их очень занимал вопрос, почему море синее и почему в нем так много воды. Я попытался объяснить в меру своих способностей.
В общем мне было очень хорошо болтать с этими ребятишками, сидя на теплом камне под теплым солнцем, вдыхать чуть горьковатый иодистый запах водорослей и чувствовать, как ластятся к босым ногам мелкие волны. Но вот явились Матюшины, и пришлось всерьез приниматься за рыбацкую службу.
Миша повозился с крючком, дунул, плюнул, забросил — и рыба клюнула. Сперва у него, потом у меня. Тут уж я забыл о природе и выпустил из вида все, кроме поплавка. Миша вытащил четыре красноперки, я — три. Вовка-амфибия стоял за нашими спинами и нанизывал рыбу на кукан. А двое близнецов пытались с помощью пальцев сосчитать, сколько же мы поймали. Но пальцев у них было много, а рыб мало, и они безнадежно запутались.
Мы наловили бы больше, но у нас кончились черви, и лень было снова добывать их. Мы искупались, покачались на бонах и пошли домой. А потом вместе жарили на кухне рыбу, и этот простой, светлый и солнечный день запомнился мне как день настоящего отдыха.
Думаю, что не сделаю особого открытия, если заявлю: мир тесен, а мир заядлых путешественников еще теснее. В этом я убедился, едва разыскал каюту. Навстречу мне поднялся с диванчика человек лет тридцати, в светлой спортивной рубашке, с хорошей, чуть застенчивой улыбкой на загорелом лице. Поднялся и протянул руку.
— Здравствуйте!
— Батюшки мои, кажется…
— Алексей, — подсказал он, выводя меня из затруднительного положения.
Ну, конечно, мы же знакомы! Мы вместе путешествовали по Енисею! Правда, Алеша не входил тогда в нашу компанию, он водил дружбу с пенсионерами, те были в восторге от него и не скупились на похвалу: поглядите, мол, насколько тактичный, вежливый, начитанный молодой человек!.. Но в общем-то он производил хорошее впечатление, и мы считали его своим парнем.
— Алеша, каким ветром? — спросил я.
— Да все тем же! — засмеялся он. — Ветром дальних странствий! Опять на восток потянуло. Между прочим, я тут человек десять енисейцев встретил…
Алексей говорил быстро и горячо, чувствовалось, что наша встреча доставила ему радость. Да и я был доволен.
Третье место в каюте занимал мужчина лет пятидесяти, коренастый и неразговорчивый. Мы поболтали с Алешей о прошлой поездке, перебрали общих знакомых и легли спать. Было душно: иллюминатор наш оказался ниже причала, в него почти не поступал свежий воздух. Я долго ворочался под простыней, а потом сквозь дремоту услышал шум. Дежурная проводница привела к нам в каюту женщину, только что прибывшую ночным поездом. Она не хотела оставаться с мужчинами, говорила шепотом, что это неудобно, что нельзя ни переодеться, ни отдохнуть как следует. Но проводница отвечала: билет у нее в эту каюту, завтра ее переведут в другое место, а сейчас нельзя тревожить спящих.
И вдруг в тишине раздался добродушный голос Алеши:
— Полина Борисовна, вы в полной безопасности. В этой каюте нет ни одного хищника!
— Господи, кто это? — воскликнула женщина.
Щелкнул выключатель, и я тоже узнал ее. Высокая дама со светлыми короткими кудрями. Ей, помнится, давали не больше сорока и делали при этом крупную ошибку, но ту, которую женщины не поправляют. Не знаю почему, наверное, за решительный характер, туристы величали ее Борисой Полиновной.
Так я и сказал ей, свесившись с верхней койки:
— Бориса Полиновна, когда входят к знакомым, обычно здороваются!
Она даже руками всплеснула от удивления:
— Мальчишки, неужели это не подстроено? Неужели так бывает на самом деле?
В эту ночь мы, конечно, не выспались. Утром Бориса Полиновна перебралась в соседнюю каюту, к женщинам, а оттуда пришел бодрый курносый толстячок с солидным брюшком. Он заявил, что его зовут Герасимовичем, что приехал он из черноземной полосы и привез с собой две заветные бутылки болгарского коньяка. Одну спрячет в шкафчик, чтобы распить в конце рейса, а вторую следует расколоть немедленно, ради знакомства.
После обеда, едва вернулись в каюту, наш Герасимович принялся раздеваться, удовлетворенно покряхтывая.
— Хорошо откушал, — сощурил он маленькие, весело поблескивающие глаза. — Вы как хотите, а я к храповицкому…
Лег и почти тотчас мирно засопел носом.
— А что, уютный мужик этот черноземный Герасимыч, — сказал Алеша. — Умеет пожить в свое удовольствие и другим не мешать.
— Точно, — ответил я. — Уютный Герасимыч, так и запишем. И между прочим ученый, доцент, преподаватель политэкономии.
— Одно другому не мешает, — махнул рукой Алексей. — Иногда даже способствует.
…Катер шел из бухты Золотой Рог в Амурский залив и обратно. Это было как раз то, что мне нужно, — хотелось увидеть знакомые места.
Форштевень бесшумно вспарывал тяжелую, глянцевитую воду. Дул резкий ветер: пришлось поднять воротник куртки. До посадки на катер я встречался во Владивостоке со старыми приятелями, а сейчас пришла очередь встретиться с кораблями, которые знал во время службы на Тихом океане. Их немного осталось теперь на плаву.
В нашей стране два корабля удостоены самой высокой чести — поставлены на вечный якорь. Один — известный всем революционный крейсер «Аврора», а другой носит название «Красный вымпел». Он определен на вечную стоянку в бухте Золотой Рог. его можно узнать издалека по длинному бушприту, такому необычному среди современных судов. Чистенький, Свежевыкрашенный, стоит он возле причала, принимая экскурсантов. А я помню, как возвращался он усталый и обшарпанный из далеких штормовых походов.
Название, которое корабль носит ныне, он получил не сразу. Построенный в 1911 году в Петербурге, он был окрещен «Адмиралом Завойко», в честь камчатского военного губернатора и командира Петропавловского порта Василия Степановича Завойко, руководителя героической обороны Камчатки в 1854 году. И службу свою эта новая паровая яхта начала на Дальнем Востоке. Десять лет курсировала между Владивостоком и Петропавловском, ходила на самые далекие острова.
Революция меняла курсы кораблей. Яхта «Адмирал Завойко» была зачислена в состав Сибирской военной флотилии Дальневосточной республики как посыльное судно. Были обычные рейсы, небольшие задания и поручения. Но вот экипаж получил приказ готовиться к длительному походу. Официально — на Камчатку и Командорские острова, чтобы доставить снаряжение и продовольствие охотникам и рыбакам. Однако была и другая цель, о которой не говорили во всеуслышание. Ночью на яхту погрузили оружие, предназначенное для красных партизан Камчатки. На борт поднялся министр Дальневосточной республики Александр Семенович Якум, старый революционер, много лет проведший в сибирской ссылке. По поручению Советского правительства он должен был выяснить обстановку на Камчатке и помочь местным коммунистам в борьбе против белогвардейцев, которые стремились создать отдельное государство под японской опекой. На Камчатку были устремлены и взгляды американских империалистов, мечтавших о богатой поживе.
4 мая 1921 года «Адмирал Завойко» прибыл в Петропавловский порт. Здесь его встретили не с распростертыми объятиями. Местные власти попытались арестовать Якума и команду яхты, но получили отпор вооруженных матросов. Не теряя времени, Якум связался с коммунистами и, получив их поддержку, заставил местный ревком подчиниться правительственной инструкции, которую привез с собой.
Моряки революционной яхты вели работу под направленными на «Завойко» орудиями крупных японских кораблей, стоявших тут же, в Авачинской бухте. Но японцы не решались вмешиваться открыто, опасаясь конфликта с американцами.
Яхта сходила на Командорские острова, выгрузила там продовольствие и вернулась в Петропавловск. Дела у Якума шли успешно, влияние коммунистов на Камчатке быстро росло. И вдруг радист береговой радиостанции принял сообщение харбинского радио о перевороте во Владивостоке. Белогвардейцы при помощи иностранных интервентов свергли правительство Дальневосточной республики и установили свою власть.
В тот же день японский броненосец подошел ближе к причалу и бросил якорь возле «Адмирала Завойко», будто взял его под охрану. Положение сложилось критическое. Враг мог захватить судно и оружие, еще лежавшее в трюмах.
Якум срочно собрал военный совет. На нем присутствовали: опытный моряк А. И. Клюсе — командир яхты; убежденный большевик, отважный человек С. К. Орловский — комиссар «Адмирала Завойко»; несколько товарищей из Камчатского комитета большевистской партии и представители партизан.
Местные товарищи предложили незаметно выгрузить оружие, корабль затопить, а команде присоединиться к партизанам.
— Нет! — поднялся с места Якум. — «Адмирал Завойко» сейчас единственный революционный корабль на Дальнем Востоке. Очень важно сохранить его для Советской власти.
— Но японцы не разрешат выйти из бухты!
— Обманем.
— Куда идти? Во Владивостоке враг! — возражали местные товарищи.
Якум умолк, с надеждой посмотрел на командира яхты. Капитан Клюсе был немногословен.
— Мы советовались с комиссаром. Можно идти в Шанхай.
— Там вас интернируют.
— Надеюсь, нет. Китай уже признал Советскую власть. В Пекине находится миссия РСФСР.