Через несколько часов сквозь наши боевые порядки перекатами прошли цепи свежих рот, прошли крепкие ребята в новеньких гимнастерках и даже с белыми подворотничками. Рядом с ними мы, грязные, перевязанные, в разодранных тельняшках, выглядели как огородные пугала.
Нам разрешили отдохнуть тут яге на месте, в своих окопах. Мы были теперь резервом. И мы спали как мертвые среди неубранных трупов. Зеленые назойливые мухи облепляли и погибших, и спящих.
Теперь, спустя много лет, я не могу вспомнить, кто сообщил нам страшную новость, поднявшую на ноги всех матросов. Под утро, когда рота Осокина отбивала очередную атаку, когда японцам удалось в нескольких местах ворваться на позицию роты, пуля попала Маше Цукановой в ногу. Она уже не могла носить раненых в тыл. Она ползала среди камней, делая перевязки. Оказала первую помощь сержанту Бахно, потом поползла к раненому матросу, лежавшему метрах в двадцати от него. Там ее ранило второй раз, она потеряла сознание и попала в руки противника.
Пленные японцы, дрожа от страха, рассказывали на допросе, что было дальше.
Японским офицерам надо было узнать расположение наших войск, есть ли у десанта резерв, когда подойдут новые советские корабли. Это требовалось врагам, чтобы нанести по десанту последний удар, выбрав наиболее слабый участок. Они не останавливались ни перед чем, стараясь добыть сведения. Они кололи раны девушки, они резали ее тесаками, рассекали стальными лезвиями живое трепещущее тело.
Когда Маша теряла сознание, врач приводил ее в чувство, и пытки начинались снова. Но девушка не ответила ни на один вопрос. Только стон размыкал ее губы. Она не выдала своих товарищей и умерла с честью!
Отступая, японцы бросили ее возле своего штаба.
На вершине сопки, на том месте, где ночью гремел бой, десантники выкопали братскую могилу. Двадцать пять моряков нашли в ней свой последний приют. И среди них замечательная девушка — сибирячка Маша Цуканова.
Над братской могилой поставили белый памятник. Его хорошо видно было со всех улиц города. Его издалека видели моряки проходивших мимо Сейсина кораблей.
После войны Марии Цукановой было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Имя ее написано золотыми буквами на Доске славы советского флота, которая установлена в Центральном военно-морском музее.
«Герои не умирают» — для меня это не просто фраза. Они рядом с нами, они живут в памяти современников, живут на страницах книг, на газетных листах. Мы передадим память о них тем, кто придет после нас.
У меня есть маленькая дочь — Машенька. Когда она подрастет, я обязательно расскажу ей о подвиге девушки в морской форме.
БАМБУК И АКУЛЫ
Создавая Курильскую гряду, природа не пожалела фантазии, не поскупилась на дикую красоту. То вдруг поднимается прямо среди моря дымящийся конус вулкана, то черные, высоченные скалы, похожие одна на другую, как близнецы, торчат над водой. Здесь можно увидеть извилистые глубокие заливы, стиснутые крутыми берегами, и мелкие прозрачные бухты. Почти тысяча звонких горных речушек сбегает с островов в море, в этих речушках водится редкая рыба — королевская форель. Сюда приходят на нерест косяки тихоокеанского лосося.
На острове Уруп, на мысе Кастрикум, сохранился заповедный уголок, где обитают каланы. Мех этого морского зверя считается самым лучшим, самым дорогим. Он взял всем: и красотой, и мягкостью, и нежным отливом, и прочностью. Авантюристы охотились за каланами, как за золотом, как за женьшенем. Зверь был истреблен почти полностью. Когда на Курилы возвратились русские люди, каланов насчитывали единицы.
Теперь их около двух тысяч. Мало, конечно. Но каланы размножаются очень медленно.
Морские котики, крабы, — киты, ценная рыба и ценные водоросли — просто невозможно перечислить все богатства, которые собрала здесь, вдали от материка, природа, оградив их штормовым океаном, запеленав в густые туманы.
«Туркмения» шла вдоль Курильской гряды с севера на юг. Мы видели, как меняется климат и растительность на островах. На Парамушире сопки покрыты стелющимся кустарником. Яркие куртины цветов пестреют рядом со снежниками. А на Кунашире, на большом южном острове, перемешалась растительность тайги и субтропиков.
Старенький автобус, битком набитый туристами, натужно гудел на подъемах. Хорошо укатанная дорога бежала в гору. День был пасмурный, но и без солнца все вокруг выглядело пышным, сочным. Лес тянулся сплошной стеной, склоны гор казались мохнатыми от густых зарослей. В мрачной, темной чаще северных елей светились серебристые стволы пихт. Рядом с каменной березой росли магнолии, такие большие, каких не встретишь и на Кавказе. И все это густо переплетено лианами, покрыто лишайником, светло-зеленые бороды которого свисают повсюду со стволов и веток. А на земле — высокие травы, гигантские лопухи.
Дорога казалась красно-кирпичной, почти оранжевой. И речка, прорезавшая внизу, в распадке, пышную зелень, тоже была оранжевой от железистых солей, осевших на ее дне. Нас предупредили, что речка мертвая: в ней нет никакой жизни, пить из нее нельзя.
На лианах красовались большие, какие-то обнаженные, что ли, цветы. Они словно звали к себе: подойди, понюхай, сорви! Но прикасаться к ним очень опасно. Среди них есть такие ядовитые, что оставляют следы, похожие на ожоги.
Автобус тормозил, шофер показывал нам достопримечательности. Метрах в пятидесяти от дороги растет каменная береза. На уровне человеческого роста ее ствол делится на шесть отдельных стволов, образуя как бы большую, симметричную чашу. А из этой чаши тянется хвойное дерево, стройное и тоже довольно высокое. Я только не разобрал издали, ель или пихта.
Высадили нас на семнадцатом километре возле старой избушки. Шофер весело погудел и отправился за следующей группой. Вокруг шумел под ветром густой лес. Низкие облака скрывали вершины гор. Инструктор вытянул руку: «Вот тут находится вулкан Тятя, второй по величине на Курильской гряде. Его двухкилометровый конус очень красив».
Пришлось поверить на слово. За двое суток в Южно-Курильске мы так и не рассмотрели Тятю — главу целой семьи вулканов помельче. Иногда в разрывах облаков появлялись его темные, лесистые склоны, но острая вершина гиганта ни разу не открылась для глаз.
Зато мы побывали на фумаролах действующего вулкана Менделеева. От избушки спустились к мелкому, быстрому ручью. По скользким бревнам переправились через него, а потом по таким же бревнам пошли через болото. Чуть зазевался — и нога сорвалась, под подошвой чавкнула коричневая жижа. Костей никто не сломал, но воды в обувь начерпали многие.
Начался подъем, и идти стало легче. Вокруг высился светлый, прорубленный пихтовый лес. Прямо возле дороги попадались маслята и странные красноватые подберезовики, очень крепкие, словно каменные.
Ко мне подошла девушка в кожаной куртке, в берете, из-под которого рассыпались густые светлые волосы. Это очень серьезный и самостоятельный человек — судовой врач. В начале круиза врач подробно и доходчиво объясняла туристам, как бороться с морской болезнью. А сама во время шторма на обед не являлась.
— Скажите, — девушка указала глазами на Алексея. — Это ваш товарищ разгуливает с папиросой в одной руке и с валидолом в другой?
— Кажется, да. Только очень прошу, не мешайте ему отдыхать. Может быть, вулканы для него полезнее сейчас, чем любой санаторий.
— Я не буду мешать, — кивнула девушка. — Я просто пойду вместе с вами.
Она то шутила с Герасимычем, то помогала Ипполиту Степановичу на крутых подъемах. Алексей, болезненно воспринимавший всякую опеку, на этот раз не заметил, что находится под медицинским надзором. Он даже подавал руку врачу, чтобы оный не поскользнулся. Алеше и в голову не пришло, что те три привала, которые мы устроили в пути, были сделаны по предложению нашего доброго симпатичного доктора.
Тропа, бежавшая вдоль оврага, становилась все Уже. Порой она совсем исчезала среди высокой травы и кустов.
Туристы пробивались вперед напропалую, подняв повыше фотоаппараты, чтобы спасти их от мокрой зелени.
Попался еще один ручей с глинистыми размытыми склонами. Нужно было прыгать по корням, по каким-то гнилым жердочкам. И опять воду в кеды умудрились не набрать только самые ловкие. От ручья лезли, цепляясь за ветки, помогая друг другу.
В гуще темных, глухих зарослей наткнулись на сгнившие венцы срубов, какие-то большие котлы, а чуть в стороне выделялся среди зелени желтый купол: целый холм серы, возле которого не росла трава.
Оказывается, японцы доставляли сюда серу из кратера вулкана и перерабатывали ее. Доходное дело. Сырье лежит на поверхности и не имеет примесей. На Парамушире у японцев действовала даже подвесная дорога, доставлявшая серу с вершины Эбеко в долину.
Я как-то не заметил, когда появились первые ростки бамбука. Они смешивались с травой, с кустарником. Постепенно светло-зеленых трубчатых побегов с продолговатыми листьями становилось все больше, они вытеснили траву и цветы. А потом лес поредел, исчезли деревья и началось настоящее царство бамбука. Он загораживал все окрест. Тонкие и гибкие стволы с шорохом смыкались за спиной.
Остановишься на бугорке, глянешь назад — сплошная, чуть седоватая масса зелени с разбросанными кое-где купами кустарника. Людей не видно. Лишь шевелится, раздвигаясь, бамбук да изредка мелькнет платок или берет.
Мы не задерживались, боясь отстать от своей группы. В зарослях бамбука легко заблудиться. В лесу можно влезть на дерево и посмотреть вокруг, а на бамбук не залезешь.
Впереди возник почти отвесный обрыв метров двадцати высотой. На нем заметны были следы ног, выбивших в глине некое подобие ступеней; виднелись кусты, обломанные теми, кто, падая, надеялся удержаться за них.
Наш добрый доктор посоветовал отдохнуть перед последним рывком и обязательно не курить. Я и сам послушался, и у Алексея отобрал папиросу, призвав его следовать примеру старших.
Слева бежал в овраге быстрый мутный ручей. Над ним поднимался пар. В некоторых местах около ручья пар струйками выбивался из земли. Берега были покрыты желтоватой коростой. Пестрели красноватые и оранжевые камни. Пахло протухшими яйцами. Этот ручей впадал где-то внизу в ту речку, мимо которой мы ехали, и отравлял ее воды.