Оказывается, наш «пресс-центр» поторопился еще накануне дать информацию на радио. А отменить потом не успел…
Архангельск «родился» среди северных лесов и болот давно, еще при Иване Грозном, который повелел «поставить на Двине город для корабельной пристани». Долгое время Архангельск был единственным морским портом России, единственной «форточкой» в Европу. Лишь при Петре Великом пробилась наша страна к Азову и на Балтику.
Царь Петр приезжал в Архангельск трижды: даты посещений обозначены на пьедестале памятника, воздвигнутого возле реки. Каждый его визит на север — это неизгладимая веха в становлении отечественного судостроения, это те зарубки, от которых начался отсчет славной истории Российского флота.
В 1693 году, еще молодым человеком, в самом начале своего долгого царствования, Петр приказал заложить в Соломбале судостроительную верфь. А приехав на следующий год, он уже присутствовал при спуске на воду первенца нашего морского флота, корабля «Святой Павел».
С этого же времени, получив одобрение и поддержку царя, начали строить возле Архангельска свою знаменитую верфь братья Важенины. Не перечесть, сколько судов сошло потом со стапелей баженинской верфи. Во всяком случае когда Петр приехал в Архангельск в третий раз, он вышел из города в плавание с эскадрой в тринадцать кораблей. По тем временам это кое-что значило…
Памятник Петру поставлен сравнительно недавно, в 1911 году. Скульптор М. М. Антокольский не гнался за размерами, за внешним эффектом. Царь в мундире офицера Преображенского полка стоит на гранитном постаменте. Чуть подавшись вперед и развернув плечи навстречу морскому ветру, он смело глядит на широкий простор реки, которая спокойно и величаво несет свои воды в недалекое Белое море. Лицо у Петра живое, выразительное. Сколько раз я сиживал на скамейке у памятника, и мне казалось, что царь то хмурится, то вдруг усмехается чуть заметно.
В этот последний приезд я тоже пробыл у памятника часа полтора. Подождал, пока перестанут фотографироваться, схлынут туристы, и посидел у края обрыва. День был теплый: солнце все же пробилось сквозь белую пелену тумана и понемногу растопило его. Возле памятника встретилось несколько пар, значит, традиция назначать здесь свидания держится до сих пор.
Петр был в хорошем настроении, совсем не хмурился и как бы отдыхал: поза его казалась менее напряженной. Наверно, разомлел под солнцем. Да и радовался, глядя на Двину. Раньше, лет пятнадцать назад, тут виднелись только небольшие речные суденышки. Изредка подойдет, бывало, океанский теплоход или ледокол. А теперь речных судов как-то и незаметно: их затенили морские гиганты. Идут по реке сухогрузы, танкеры, лесовозы под разными флагами, но больше всего под нашим, под красным. В порту тесно: заполнены все причалы, лесовозы стоят цепочкой на рейде, ожидая погрузки.
…К Архангельску применимы веете общие определения, которые дают у нас большим городам. Крупный промышленный центр, центр науки, культуры и т. д. Но кроме того, по праву укрепилось за городом несколько названий, характерных для него одного.
Архангельск — первый морской порт государства Российского.
Архангельск — родина отечественного судостроения.
Архангельск — всесоюзная лесопилка. Пройдите на «макарке» вверх и вниз по течению реки, и всюду по берегам, на островах вы увидите груды бревен и штабеля досок. В Май максе, в Соломбале, на Кегострове, в южной части города — везде расположены лесозаводы и биржи пиломатериалов, протянувшиеся на многие километры.
Где-то далеко на притоках Двины всю зиму работают лесорубы. Весной бесконечной чередой тянутся плоты к затонам заводов. Лес на севере растет медленно, годовые кольца наслаиваются плотно, древесина получается крепкая. Поэтому и славится беломорская доска на мировом рынке, поэтому и идут в Архангельск суда за пиломатериалами со всего света.
По вывозу леса порт на Двине занимает первое место среди портов Советского Союза. А лес — это золото. Вот и называют Архангельск валютным цехом страны.
Три моря — Белое, Баренцево и Карское — омывают территорию Архангельской области, протянувшейся от Кольского полуострова почти до полуострова Ямал. Две могучие реки — Печора и Северная Двина — протекают по территории области. Три больших острова — Новая Земля, Вайгач и Колгуев — входят в ее состав. А более мелких рек и островов просто не перечислишь. Причем «мелких» — понятие относительное. Реку Мезень маленькой не назовешь, да и Соловецкие острова не так уж малы. Посмотришь на карту и начинаешь понимать, почему величают Архангельск столицей Севера. Во всяком случае он — столица нашего Европейского Севера, это бесспорно.
Если Тикси считается у нас центром Восточной Арктики, если Диксон известен как центр Западной Арктики, то Архангельск испокон веков принято называть «воротами в Арктику». А поскольку мне доводилось уже выходить из этих «ворот», да и теперь предстояло идти на Диксон, то естественно, что Архангельск интересовал меня прежде всего как тот центр, откуда тянутся живые нити на самые дальние паши окраины.
Есть в городе один необыкновенный район — Соломбала — отделенный от центра протокой Двины — Кузнечихой. Весной часто бывают там наводнения, окна домов расположены высоко и во многих хозяйствах на всякий случай имеются свои лодки.
Откуда взялось такое странное название — Соломбала, никто, пожалуй, достоверно не знает. Зато легенд ходит много. Мне, например, известны две, обе связанные с пребыванием в Архангельске Петра Первого.
Грязь стояла непролазная, когда царь приехал закладывать верфи. Путь, по которому должен был пройти царь, устлали соломой. Соломой же был устлан и пол в просторной избе, где состоялось празднество, на котором и пили, и ели, и танцевали. Отсюда и вошло в историю: бал на соломе, соломенный бал, Соломбала.
А вот другое предание. Пока Петр веселился в избе со своими приближенными, за стеной лютовал ветер, лил дождь и ярился шторм. Утром вышел царь еще не опохмелившись, с тяжелой головой, увидел разруху, учиненную штормом, узнал о том, что погибли нужные ему люди. Выругался Петр для облегчения души и промолвил: «Ох, солон мне этот бал!» Так и пошло потом: солон бал, да солон бал…
На Крайнем Севере, где-нибудь на Медынском завороте, на Новой Земле, среди скал Кольского полуострова много найдется старых могил, и безымянных, и с надписями, наполовину стертыми пургой и дождями. Покоятся в этих могилах поморы, охотники, исследователи, большую часть которых составляют выходцы из Соломбалы. Из века в век росли здесь моряки и землепроходцы, искатели и непоседы. Соломбала давала основные кадры для всех русских экспедиций на Крайний Север.
Кстати сказать, та географическая экспедиция, в которой мне довелось когда-то участвовать, тоже снаряжалась в Соломбале. А катер, которым я командовал, зимовал в маленьком затоне на реке Соломбалке.
Долго бродил я в этот раз по знакомым местам. Здесь еще мало новых построек, только некоторые улицы заасфальтированы. Народу не густо. Мужчины, молодежь — в экспедициях, на теплоходах, на речных судах. Шумно будет здесь осенью, когда замерзнет Двина, когда возвратятся с Севера геологи, гидрографы, строители. Вот тогда погуляют люди, отведут душу.
В самом Архангельске идет жизнь обычная, «сухопутная». А в Соломбале совсем другая обстановка. Тут чувствуется ветер дальних странствий, громче звучат гудки теплоходов. На улицах встречаются спокойные и лохматые лайки, ездовые собаки, привезенные откуда-нибудь из ненецких становищ.
Примечательна и река Соломбалка со своими горбатыми мостиками. У обоих берегов ее почти впритык одна к другой стоят крытые моторные лодки, выкрашенные в яркие цвета. Их сотни. Только узкий проход посреди речки свободен для плавания. На этих моторках местные жители ходят на рыбалку, охоту, отправляются в гости, добираются до судов, стоящих где-нибудь далеко на рейде. А там, на этих судах, у кого сын, у кого брат. Не всякий раз родной человек на берег сой дет: работа не позволяет. Посидишь с ним между вахтами, выпьешь чайку или чего-нибудь позабористей, а потом — в моторочку и по волнам, с песней, до дома.
С Архангельском, особенно с Соломбалой, связаны имена всех знаменитых полярных исследователей. Отсюда начинали свой путь на север и на восток, в холодную ледяную пустыню Лазарев и Чичагов, Литке и Русанов. Отсюда ушел в 1928 году ледокольный пароход «Малыгин», посланный на поиски экспедиции итальянца Нобиле, который пытался на дирижабле достичь полюса и потерпел аварию.
Четыре года спустя прославленный ледовый капитан — архангелогородец В. И. Воронин — вывел из устья Двины пароход «Сибиряков», которому суждено было стать легендарным. Это он тогда, впервые в истории, прошел за одну навигацию от Белого моря до Тихого океана, открыв, таким образом, движение по Северному морскому пути. Это «Сибиряков» вписал одну из героических страниц в историю нашего флота в годы войны. Мы: еще вспомним об этом. А пока расскажу о событии, которое произошло как раз в то время, когда наш «Воровский» бороздил северные моря.
Я люблю музыку пароходных гудков. Сколько в них различных оттенков! Прислушайтесь! Задорный крик молодого катера и сиплый голос доживающего свой срок портового буксира — разве их спутаешь? Грустный гудок уходящего в дальний рейс судна и радостный, полный надежды и нетерпения — при возвращении. Или частые, тревожные гудки в тумане, когда ничего не видно вокруг и корабль сбавляет ход, боясь столкнуться со встречным судном. Протяжно и торжественно звучат гудки при переходе через экватор или через полярный круг. Надрывая душу, тоскливо воет гудок, когда хоронят в море товарища, прикрыв его корабельным флагом, завернув в парусину и привязав к ногам тяжелый балласт.
А бывают гудки непонятные, неожиданные для постороннего человека. Как-то ранним утром старый пассажирский теплоход «Львов», бывший во время войны госпитальным судном и награжденный боевым орденом, приближался к Новороссийску. Я как раз находился на палубе, когда на мостик поднялся капитан в парадной форме и собственноручно дал долгий и грустный гудок. Я постеснялся узнать у него, зачем это нужно в открытом море? Некоторые пассажиры ворчали: гудок разбудил их.