…Кремль и примыкающий к нему поселок — это центр архипелага, его «столица». А раз есть столица, значит, должна быть и провинция, и дальняя, и ближняя. Сначала мы побывали в ближней.
День выдался теплый, туманный, сырой. Автобус довольно быстро бежал по дороге, такой узкой, что ветви деревьев царапали стекла. Прямо на обочине росли грибы: большие маслята и крупные красноголовые подосиновики. За чащей деревьев то и дело появлялась стальная гладь озера.
Дорога покрыта ямами и ухабами, но все же ее можно считать хорошей, на ней не завязнешь: под слоем песка и грязи сохранились камни, которыми она была вымощена четыреста лет назад.
Из автобуса вышли возле Савватиевского скита. По высокой траве подошли к каменной церкви. К ней примыкает трехэтажный корпус с бывшими кельями. Рядом несколько деревянных домов в два этажа. Все они пусты: здесь никто не живет.
Вдали, километрах в трех-четырех, высилась Секирная гора с белой церковью среди густого леса. Туда мы и направились. Шли медленно: очень велик был соблазн — ступишь в сторону от дороги и наклоняйся, бери грибы!
Мы с соседом по каюте Василием Андреевичем, московским инженером, решили, что обратно не поедем ни в автобусе, ни на лодках по озерам и каналам. Пойдем в поселок пешком. Двенадцать километров — не велик крюк. Василий Андреевич — заядлый турист-пешеход, ему хотелось поразмяться, а я мечтал о грибах. Никакой тары у нас не было, поэтому мы выпросили у запасливых женщин две авоськи и два хлорвиниловых мешочка.
После таких приготовлений мы уже не тратили время на поиски боровиков, а целеустремленно зашагали прямо к Се-кирной горе. Дорога к ней ведет хорошая, пологая, серпантином огибающая возвышенность. Однако мы не знали этого и, когда уперлись у подножия горы в деревянную лестницу, начали подниматься по ней.
Сделана лестница добротно, ступенями служат толстые плахи. Но вся беда в том, что строили ее десятки лет назад и в нашем веке, наверно, ни разу не ремонтировали. Во многих местах от ступеней остались одни обломки, некоторых плах нет вовсе, перила рухнули. А подъем очень крутой, почти вертикальный. Пришлось лезть кое-где на коленях, цепляясь за мокрые камни. И при этом мы еще считали ступени. Говорят, раньше их было триста шестьдесят пять, по числу дней в году. Теперь я не насчитал и трехсот.
Панорама, которая открывается с горы, искупает неприятности трудного подъема. Отсюда виден весь остров, одетый темно-зеленой шубой лесов, со светлыми прогалинами лугов, с тусклым блеском серебряных блюд-озер. А вокруг, со всех сторон, как оправа драгоценного камня, лежит белесое море.
Очень хотелось подняться еще выше, на колокольню восьмигранной церкви. Сто лет назад над пей была надстроена башенка с высоким шпилем и зажжен маячный огонь. Он и теперь светит всем судам, проходящим мимо Соловков. В башенке установлена новая техника. Семья маячника живет рядом с церковью в деревянной пристройке, а любопытную публику на колокольню не допускают.
Мы с Василием Андреевичем быстро перекусили и спустились на прямую дорогу к поселку. Дорога эта изумительна сама по себе. Она сначала так пряма, что с расстояния трех-четырех километров Секирная гора с церковью видна точно в конце просеки, деревья нисколько не заслоняют ее. С обеих сторон плотной стеной стоит лес. Здесь и старые сосны, и мрачноватые ели, и развесистые березы на опушках и по берегам озер. Среди пожелтевшей листвы пламенели гроздья рябины. Просто удивительно, откуда тут, всего в ста шестидесяти километрах от полярного круга, такая буйная растительность?! Ученые говорят, что в этом районе Белого моря климат теплее, мягче, чем в других местах, расположенных на такой же широте.
Грибов было столь много, что мы не брали ни разноцветных твердых сыроежек, ни волнушек, покрытых нежной розовой бахромой. Мы боялись, что грибы некуда будет класть, поэтому собирали только молодые подосиновики, крепкие подберезовики да свежие, едва народившиеся маслята, влажные шляпки которых были словно подернуты сизым туманом. Плотные на ощупь, они приятно холодили руку…
Остров Анзерский — второй по величине в Соловецком архипелаге. В старых источниках его считают самым красивым. Почти весь он покрыт густыми лесами. Много озер, богатых рыбой. Песчаные берега, извилистые заливы, глубоко врезанные в сушу. Есть тюленьи лежбища и гагачьи базары. Остров интересен хотя бы тем, что на нем в 1634 году принял монашество молодой священник Никита, пришедший сюда из Средней России. Тот самый Никита, который впоследствии стал патриархом Никоном, сыгравшим немалую роль в религиозной и политической истории страны…
Мне очень хотелось попасть на Анзер, хотя я знал, что сделать это нелегко. Надо пересечь пятикилометровый пролив, а никакого регулярного сообщения там нет. Несколько лет назад остров объявлен заповедником: охота, рыболовство, сбор грибов и ягод на нем запрещены. Это хорошо. Нужно охранять уголки нетронутой природы. Но Анзерский заповедник несколько странный. В поселке нам сказали: там нет ни научных работников, ни сторожей и вообще никого. И никто не знает, что там происходит.
Местные власти не дают разрешений на посещение острова. Они тем самым снимают с себя ответственность: начнется ли на острове лесной пожар, потонут ли в проливе любознательные путешественники — местные товарищи только руками разведут. Мы, мол, не пускали, мы ничего не знаем… А как не пустишь, если нет никакой охраны? Туристы давно уже разобрались в этой системе и добираются до Анзерского кто как сумеет.
Обогащенный такими сведениями, я тоже принялся искать какой-нибудь оказии. А на ловца, как говорят, и зверь бежит.
На следующий день поехал смотреть дамбу, соединяющую остров Большой Соловецкий с Муксалмой, где раньше монахи пасли скот. Сооружение это тоже поражает своей грандиозностью. Длина — несколько сот метров, ширина более шести. В основании дамбы лежат огромные валуны, она кажется такой яге вечной, как скалы; ее не способны разрушить ни вода, ни лед, даже люди пока еще не смогли сделать этого.
Тут, на Муксалме, я встретил несколько туристов: трех пожилых женщин и двоих мужчин. Оказалось, это московские педагоги, недавно вышедшие на пенсию. Они заговорщицки сообщили, что договорились с местным рыбаком Андреем. Он подгонит к дамбе моторную лодку-дорку и отвезет их на Анзер.
Я посмотрел на море. Ветер развел волну, мелкий дождь сократил видимость метров до ста. В такую погоду не рискуют выходить даже катера с надежными двигателями и радиостанцией. А на моторке и компаса то нет! Ну, была не была!
Рыбак Андрей, мужчина лет под пятьдесят, подогнал лодку к дамбе, степенно поднялся на берег. Коренастый, по-кавалерийски кривоногий, он выглядел этаким мрачным бирюком, смотрел хмуро, отводя взгляд. Лицо коричневое, в морщинах и оспинах, а на лоб из-под старой морской фуражки выбивается желтый чуб.
Моторка была грязная. На дне поблескивала рыбья чешуя. Но Андрей принес откуда-то брезент, постелил. Затем критически осмотрел своих пассажиров, велел поменьше двигаться и оттолкнулся шестом от дамбы.
Мотор стучал ровно, моторка бежала хорошо, хотя волна изрядно покачивала нас, обдавая брызгами. Дождь то усиливался, то немного ослабевал, и тогда улучшалась видимость. Вокруг колыхалась светло-серая вода, а на ней то в одном, то в другом месте чернели смутно различимые дикие утки. Несколько раз плеснула белуха, показав свою лоснящуюся спину.
Примерно через час впереди возник берег; на краю его, словно встречая и приветствуя гостей, высился, растопырив перекладины, могучий деревянный крест.
Промокшие и озябшие, мы с радостью выпрыгивали на сушу. А тут вдруг кончился дождь, тучи быстро поднялись вверх. Холмистый остров лежал перед нами зеленый, умытый, как будто покрытый блестящим лаком. Белела на горе церковь, казавшаяся с берега маленькой, словно игрушечной. Андрей вытянул руку и произнес только одно слово: «Голгофа».
На острове наш кормчий чувствовал себя как дома. Он сходил к старой постройке недалеко от уреза воды, что-то отнес туда, что-то взял. Потом махнул, чтобы мы шли за ним.
Андрей пробирался чуть заметной тропинкой. Оказывается, он как-то целое лето пас тут телят и косил траву. Лучшего проводника трудно было сыскать. На каждом шагу попадались нам ручейки, лужи, нужно было скакать по-заячьи. А то появлялись кочки, высокие и мягкие от мха, словно пуховые подушки. Ноги утопали по щиколотку. Приходилось прыгать с кочки на кочку: между ними стояла вода.
Мы очень устали, но отдыхать Андрей не разрешал: «А то не успеем все посмотреть». Он был прав, и мы следовали за ним хотя и кряхтя, но безропотно. Наконец, раздвинулись деревья, прямо перед собой мы увидели большое двухэтажное здание Троицкого скита. Лес вокруг, спокойная гладь воды, некошеный луг с куртинами цветов, а на краю луга — чистое белое строение, словно дремлющее среди безмолвия и красоты.
Но идиллически выглядел скит только издали. А внутри — то же запустение, что и в самом монастыре. Нестарые еще дома с балконами стоят заброшенными.
Андрей сел на траву, закурил и впервые разговорился. Он сказал, что Соловки — край света, а Анзер — край Соловков. Сюда присылали на гибель…
А вокруг нас дремал в теплом сыром воздухе лес, было очень спокойно, красиво, пахло прелью, грибами и почему-то медом.
Мы медленно пошли дальше. Андрей продолжал рассказывать об острове. Грибов и ягод здесь уйма. Однако о том, что тут охраняются животные, пишут зря. Зайцев, верно, развелось немало в последние годы. А оленей было только два, но какой-то негодяй застрелил олениху. Самец теперь бродит в одиночестве, а от одиночки какой толк…
Андрей вел нас мимо спокойных, спящих озер, вода которых имела какой-то странный, красноватый оттенок. По берегам их стояли, вытянув сухие «пальцы», старые, омертвевшие ели. Попадались столбы разрушенной телефонной линии.
От Троицкого скита до Голгофы надо одолеть около пяти километров по мокрой тропе, бегущей в гору среди бурелома и валунов. Подъем становился все круче, и мы уже не шли, а лезли, цепляясь за кустарник. Одежда покрылась глиной и грязью.