Воистину тяжек был путь на Голгофу! Понятно, почему монахи дали горе такое название!
Чуть ниже вершины, ниже церкви, стоит на крутом склоне дом с террасой, сооруженный на огромных камнях. Здесь мы чуточку отдохнули. Вокруг густо росла черемуха, сквозь листву виднелась черная россыпь ягод. Легко представить, какое ню яркое цветение, какие же запахи буйствуют тут в начале лета!
Еще несколько шагов — и вот она — церковь. Собственно, их тут две. Деревянная, построенная в незапамятные времена, и каменная, двухэтажная, с пятью главами, сооруженная в прошлом веке. Стены церквей пока еще сохранились, но внутри — пусто.
Очень умело, с большим вкусом было выбрано на Анзере место для постройки Голгофского скита. Это самая высокая точка на Соловках: двести метров над уровнем моря. Стоишь на вершине горы и чувствуешь себя как на небесах, будто птица, взлетевшая над стеклянной гладью озер, над мохнатой зеленью лесов. Воздух какой-то прозрачный и легкий. В ясную погоду отсюда виден край Онежского полуострова и остров Жижган, на котором, по преданиям поморов, в давние времена жило Чудь — злое сказочное чудовище…
Мы не могли задерживаться на Голгофе; нам предстоял трудный обратный путь.
Треск мотора показался необычайно громким и раздражающим после заповедной тишины необитаемого острова. С моря ползли туманные сумерки. Очертания суши расплывались, исчезали вдали. Я поднялся в качнувшейся лодке и последний раз прощально махнул рукой.
СТЕПЕНЬ ТРУДНОСТИ
Полярный круг пересекли без всякой помпы. «Воровский» дал гудок, туристы потолкались на палубе под холодным ветром. С правого борта долго тянулся Канин Нос. В сумерках замигал огонь маяка на самом конце этого, на редкость длинного, мыса. Вечер наступил неприветливый и промозглый. Мрачной была вода, аспидно-черными казались тучи — плотные, непроницаемые, с резко очерченными краями. В разрывах туч появлялось прозрачное, светло-зеленое и очень глубокое небо.
На шлюпочной палубе я увидел Валю — девушку, знакомую еще по дальневосточному рейсу. Она стояла у борта, закутавшись в старую лохматую шубу непонятного коричневато-бурого цвета. На ногах — мохнатые унты. Шапка тоже какая-то косматая. Вот снарядился человек на Север, даже на медвежонка похож!
Воротник шубы поднят, виден только нос, да блестят стекла очков. Если очки убрать, под ними откроются добрые, спокойные глаза, всегда немного прищуренные. Валя держится скромно, ее не сразу и заметишь. Вроде бы застенчивая девчонка-первокурсница. А на самом деле она опытный инженер, окончила заочную аспирантуру, работает над диссертацией.
Валя немножко медлительна и в движениях, и в беседе. Ответит не сразу, подумав, но зато скажет точно и обязательно как-то по-своему. Помню наш первый разговор. «Туркмения» тогда швартовалась к пирсу в Холмске, что на Южном Сахалине. Все туристы собрались на левом борту, а на правом виднелась лишь одинокая фигурка в зеленой штормовке. Отсюда не виден город, зато интересно было наблюдать за швартовкой и за тем, как работают портовые краны. Один из них поднимал из трюма баржи объемистую сеть со множеством пустых, еще белых бочек и осторожно опускал их на причал.
— Фишки от лото, — сказала тогда Валя.
К ней можно подойти, поздороваться, постоять рядом молча и уйти. А такое впечатление, будто поговорили. Я облокотился на перила и сказал, что вокруг очень темные краски. Она кивнула на чуть видневшуюся полоску суши с мигающим маяком.
— А мне школа вспомнилась. Стихи:
Учитель задал мне вопрос:
Где расположен Канин Нос?
А я не знал, который Капин,
И указал на свой и Ванин…
— Теперь не ошибемся!
— Разве только нарочно, — ответила она и умолкла. А я отправился греться к себе в каюту.
Все соседи мои были в сборе. Наш старейшина Федор Федорович, оставивший за своей широкой спиной семь десятков лет, восседал в кресле и записывал что-то и тетрадочку. Двое «молодых людей», не достигших еще шестидесяти лет, разместились на нижних койках. Инженер Василий Андреевич листал книжку, а худой, энергичный, очень подвижный Александр Владимирович, приехавший из Белоруссии, жестикулировал и быстро говорил что-то.
Речь велась о нашей поездке. Оказывается, мои соседи, все трое, были опытными туристами, имели соответствующие дипломы и значки, и сейчас рассуждали о степени сложности различных маршрутов. Я понял так: если пройдешь вместе с группой в воскресенье тридцать километров где-нибудь в пригороде, это засчитывается в твой туристский актив. А путешествие на теплоходе в счет не идет.
— Не та степень трудности, — пояснили мне соседи. — Здесь удобства, каюта, ресторан. Это не настоящий туризм.
— А что же тогда настоящий?!
— Поездка на машинах и мотоциклах. Современная техника, скорость, смена впечатлений, ночевки в мотелях, — сказал Александр Владимирович.
— Я предпочитаю осматривать города, — солидно произнес Федор Федорович. — Считаю также положительным, что теперь курсируют специальные туристские поезда — это целесообразно.
— Пешком, — заявил Василий Андреевич. — Или на лодках. Но можно и на машинах, и на судах. Лишь бы видеть побольше.
Ясно! В нашей каюте собрались патриоты разных способов путешествий. По моему мнению, вся многомиллионная армия советских туристов довольно отчетливо делится на две главные группы. К первой относятся те, кто пользуется в основном своими ногами. Их мы встречаем и в подмосковных лесах, и в горах Кавказа, они ставят палатки на Курилах и в Средней Азии, пробиваются через сибирскую тайгу и, согнувшись в три погибели, волокут свои рюкзаки по асфальтированным городским улицам.
Группа эта, разумеется, неоднородна. Левое крыло ее составляют пешеходы-фанатики, которые удаляются в леса и горы на целые недели и считают позором идти по «населенке». Встретив населенный пункт, они обогнут его стороной и ни под каким видом не заночуют в домах. А правое крыло состоит из путешественников, которые хоть и ходят большей частью пешком, но согласны на любой способ передвижения. Так первая группа незаметно сливается со второй, с туристами «специализированными». Это мотоциклисты и байдарочники, автомобилисты и любители путешествовать на плотах, в поездах или на теплоходах.
Федор Федорович и Александр Владимирович в круиз попали впервые. Судовой быт казался им скучноватым, а сама поездка — слишком уж легкой. «Не та степень трудности» — вот и весь сказ.
Я не стал спорить и доказывать. Ведь мы вышли в Баренцево море, одно из самых штормовых. И уж если не в нем, то в Печорском море обязательно будет болтанка, тем более что и ветер все сильнее дул с северо-востока.
Утром качка усилилась настолько, что ходить по коридорам, не держась за стены, было невозможно. Во время обеда ресторан пустовал. За столами сидели по одному-два человека. Хозяева угостили в этот раз гостей сухим винцом, которое якобы помогает при качке.
Мне надоело торчать на палубе под пронизывающим ветром. Но сидеть в каюте было невозможно. Повсюду в коридорах и на широких трапах виднелись следы морской болезни. Вентиляция на «Воровском» неважная, температура держалась под тридцать градусов, да еще этот густой, вызывающий тошноту запах… Нет уж, лучше померзнуть.
Между тем ветер не уменьшался, волна нарастала и качка усиливалась. Можно было надеяться, что она стихнет лишь завтра к ночи, когда мы окажемся под прикрытием берегов Новой Земли.
Забежав в каюту за плащом, я хотел напомнить соседям разговор о степени трудности, но не решился. Уважаемый Федор Федорович лежал пластом на спине, устремив на меня вопросительный взгляд: как, мол, там, наверху? Он ослаб и к тому же боялся открыть рот.
Более легкий на подъем Александр Владимирович мотался между койкой и умывальником. И без того он худ, а теперь совсем истощал, лицо сделалось белым. Я подумал, что степень трудности у морских туристов кроме всего прочего надо определять еще и баллами шторма!
Скитаясь по палубам, я опять обнаружил за надстройками, куда не проникал ветер, лохматого медвежонка Валю. Она была очень бледна, но держалась твердо, даже шутила.
— Сколько удовольствия можно получить за свои собственные деньги! — сказала она. — Вспомнила сейчас анекдот. Сумасшедший со всего маху бьет, бьет головою о стенку. И час, и другой, и третий. «Зачем вы так? — спрашивает доктор. — Ведь это больно!» — «Ничего, — улыбнулся сумасшедший. — Зато потом как хорошо будет!»
Я засмеялся и ответил Вале известной фразой о том, что все познается в сравнении.
Вслед за первым прозвучал и второй анекдот: на этот раз не тихий Валин голос, а сильные репродукторы разнесли его по всему судну. Диктор объявил с легкой иронией:
— Товарищи туристы, сейчас начинаются танцы. Всех, кто хочет и способен танцевать, приглашаем в музыкальный салон.
Я не испытывал особого желания, но посмотреть пошел. Это было интересное зрелище. На носу (как и на корме) качало особенно сильно. В салоне было всего три пары: две — из экипажа судна и турист-астроном с молодой женой. Трудно было понять, что и как они танцуют. Пары сталкивались, летели то к одной стене, то к другой. О музыкальном ритме нечего было и говорить: полностью господствовал ритм качки. Самое подходящее время танцевать таким умельцам, как автор этих строк: не будешь выглядеть хуже других.
СРЕДИ АРКТИЧЕСКИХ ЛЬДОВ
Сколько раз все мы слышали в конце последних известий голос главного синоптика Греты Михайловны Михайловой, которая деловито сообщала по радио: «На Европейской части страны продолжает распространяться холодный воздух, проникший с Карского моря… Завтра морозы усилятся…»
А наш теплоход по закону парадоксов Карское море встретило ярким и теплым солнцем. Измученные качкой туристы отдыхали и нежились на палубе.
Море было удивительно ласковое, темно-синее, сверкающее! С водой резко контрастировали ослепительные ледяные поля. Издали они казались плотными и совсем белыми. Но стоило подойти ближе — и поля словно бы распадались на отдельные льдины, краски тускнели. Наверху лед был ноздреватый и какой-то грязный, серый. Зато подводные части ледяных глыб, отшлифованные водой, были зеленоватые: ярче и прозрачнее, чем бутылочное стекло.