Северный олень — чудесное животное, полная противоположность крикливому и упрямому ишаку — любителю горячего солнца. Олень спокоен, послушен, ласков и неприхотлив. У меня почему-то всегда сжимается сердце, когда вижу оленей, отдыхающих, опустив головы, после далекого пробега или сбившихся в кучу под порывами ледяного ветра. Жизнь у них какая-то беспросветная, в добрых глазах заметна печаль и обреченность. Будто они знают, что появились на свет лишь для того, чтобы страдать и безропотно переносить тяготы. Особенно неприятно смотреть, когда взгромоздится на оленя какой-нибудь детина. Так и кажется, что сломается олений хребет или треснут его тонкие ноги…
Человек в тундре во многом зависит от оленя, а олень в свою очередь — от наличия кормов. Летом ему хорошо, летом он нагуливает жирок, поедая сочные листья осоки и пушицы, морошку и грибы. Есть среди оленей любители полакомиться птичьими яйцами и даже пеструшками. Но лето длится недолго. И едва выпадет первый снег, начинается борьба за существование.
Чтобы найти участки, где из-под снега можно добыть питательный ягель, олени пробегают десятки и сотни километров. Ведь лишайники, как и все в тундре, растут медленно. Пастбища, где был стравлен ягель, восстанавливаются только через двенадцать — пятнадцать лет, а некоторые не восстанавливаются вообще — вместо ягеля появляется другая растительность. На берегах северного Енисея хорошие пастбища местами еще сохранились. Особенно много их на равнинах Таймырского полуострова. Благодаря обильным кормам и пустынности этого района там до сих пор пасутся стада диких оленей.
Вторая жизненная цепочка, с помощью которой хорошо прослеживается взаимосвязь природных условий, начинается с маленького грызуна — пеструшки, или лемминга, который служит основным кормом для тундровых хищников, четвероногих и пернатых. Этот зверек заслуживает того, чтобы о нем сказать подробнее.
В тундре почти везде видны характерные выбросы, оставленные пеструшками, видны неглубокие бороздки протоптанных ими дорожек. Но особенно любят селиться они на торфянистых буграх: ведь в торфе и теплее, и суше. Очень интересно смотреть, как бегают, суетятся эти подвижные зверьки, с любопытством поглядывая на человека веселыми бусинками-глазами.
Зимой лемминги прокладывают себе ходы под толстым слоем снега, разыскивая пищу. Еду они находят повсюду. Как в холодильнике, сохраняются под сугробом брусника, листья, цветы и семена различных трав. Пеструшки разнообразят свой рацион осокой, пушицей, побегами карликовых ив. А отдыхают они в уютных гнездах из сухих стеблей и листьев. Здесь же прямо среди зимы они приносят приплод.
Лемминги настолько приспособились к жизни под сугробами, что осенью когти на передних лапах у них сильно утолщаются и становятся похожими на небольшие копытца — такими копытцами удобно разгребать снег в поисках пищи. Этот вид леммингов так и называют — копытный.
Из-за леммингов остаются зимовать в тундре и песцы, и полярные совы. Правда, далеко не все: значительная часть их откочевывает в лесотундру, где теплее и больше пищи. Зимой лемминги чувствуют себя почти в безопасности. Зато весной, когда талая вода заливает их гнезда, и летом, когда в тундре полно хищников, лемминги погибают в огромном количестве. От полного уничтожения сберегает их только способность к быстрому размножению. Еще в марте, когда над тундрой бушуют бураны, в гнезде пеструшки появляются пять — восемь детенышей. Потом еще и еще — по пять-шесть пометов в один год.
Почему же лемминги интересуют ученых? Ну, размножались бы, служили бы кормом для тундровых хищников, и дело с концом! Но лемминги не «придерживаются» этой схемы. Жизнь на просторах тундры во многом зависит от численности этих зверюшек, а от чего зависит численность самих леммингов и почему она очень резко меняется, это пока не совсем ясно.
Количество леммингов периодически колеблется от неимоверного обилия до почти полного отсутствия их в тундре. Каждый такой период равен, как правило, трем-четырем годам. Некоторые ученые ставят подобную цикличность в зависимость от солнечных пятен, от количества энергии, выделяемой солнцем. Есть и другие теории. Замечено, что лемминги размножаются быстрее, когда лето случается теплое, сухое, когда больше растительности.
В те годы, когда леммингов мало, почти исчезает ценнейший пушной зверек — песец, охотничьему хозяйству наносится ощутимый урон. Меньше птенцов выводит белая сова, меньше бывает горностаев и лис. Но поголовье этих зверей сразу восстанавливается, когда количество пеструшек возрастает. Особенно быстро увеличивается количество песцов. Самка приносит каждый год до двенадцати, а то и до двадцати щенят, которые через несколько месяцев становятся совершенно самостоятельными.
Любопытные явления происходят в тундре в те годы, когда лемминги начинают вдруг безудержно размножаться. Велика тундра, но и она не в силах прокормить бесчисленную массу грызунов, пеструшки буквально «выстригают» всю растительность на больших участках. Уже к середине лета леммингам начинает грозить гибель от бескормицы. Вероятно, эта угроза, инстинкт сохранения рода толкают их на массовые миграции.
Огромное количество пеструшек, сбившись плотными стаями, отправляется в дальние края, уничтожая на своем пути все съедобное. На просторах нашей тундры такие потоки мигрирующих леммингов не очень заметны. А вот в Швеции в октябре 1963 года поток леммингов буквально захлестнул город Эстерсунд, расположенный в центральной части страны. По улицам невозможно было ходить и ездить, под колесами автомашин оставалось сплошное месиво раздавленных грызунов.
В пути мигрирующие стаи леммингов быстро редеют. Они гибнут от хищников, тонут при переправах, подыхают от истощения и какой-то еще неизученной болезни. Зато те немногие грызуны, которые остаются возле своих гнезд, оказываются в благоприятных условиях. Пищи им хватает. Они начинают все снова: обзаводятся новым потомством, и количество леммингов опять увеличивается.
Наверно, со временем ученые найдут способ поддерживать численность пеструшек на каком-то определенном уровне. Тогда и численность песцов в тундре не будет испытывать резких колебаний, добыча их станет более равномерной и более выгодной.
БЕЛЫЙ МЕДВЕДЬ
Начался обратный путь. Побывав на Диксоне у Начальника Моря, наш капитан узнал ледовую обстановку. Там ему сказали про стамуху — торосистые ледяные поля, прочно севшие на мель возле острова Белого. Капитан решил свернуть с курса и показать стамуху путешественникам.
В Карском море была уже настоящая зима, хотя сентябрь едва перевалил за половину. Несколько раз принимался валить снег, на корме туристы состязались, кто лучше вылепит бабу. Площадь палубы невелика, снега на ней не так уж много, поэтому бабы были маленькие, но зато самые разнообразные.
Вечером резкий колючий ветер рано загнал путешественников в помещения. Снова начиналась качка. Кое-кто со страхом подсчитывал: до Мурманска трое суток пути, а впереди еще Баренцево море — «штормовой котел».
Я долго топтался на шлюпочной палубе, слушал, как шипит за бортом черная вода. Снег оседал на деревянном настиле, на брезентовых чехлах, на крышках люков. Все было девственно чистым, а если кто-нибудь проходил по палубе, то за ним оставалась отчетливая цепочка следов.
В каюте уже спали. Я разделся, не зажигая света, и нырнул под одеяло. Тихо, тепло, корабль плавно покачивается. Глаза закрылись сами собой.
Среди ночи, часа в два, над головой гаркнул вдруг динамик судовой трансляции. Взволнованный мужской голос загремел в каюте, как в пустой бочке:
— Товарищи! С правого борта хорошо виден белый медведь на ледяном поле… Товарищи, два медведя! Сейчас их осветим прожектором!
Что тут началось! Со времен войны не видел, чтобы люди вскакивали с такой скоростью. Быстрей, чем по боевой тревоге! Я бросился к иллюминаторам, но они были уже плотно закупорены телами соседей, только босые ноги дрыгались перед моими глазами.
Брюки — раз! Сапоги — два! Куртка — три! И вот я уже на палубе, даже не почувствовав сгоряча десятиградусного мороза. С правого борта медленно проплывала большущая ледяная глыба, луч прожектора скользил но ней, выхватывая нагромождения торосов, и вдруг замер, упершись в одну точку.
— Вот он! Вот он! — кричали на палубе.
Расстояние было невелико, но я, по совести сказать, не увидел ничего белого, а заметил только какую-то темную тень, метнувшуюся за торосы. Другие пассажиры говорили потом, что хорошо рассмотрели медведя, стоявшего на задних лапах, и что он был желтым. Некоторые товарищи умудрились разглядеть даже двух. А я пришел слишком поздно. Но в общем-то все равно считается: медведь или тень от медведя — какая разница! Даже если «хозяев Арктики» не было вообще, никто, наверно, не пожалел бы, что вскочил среди ночи.
Сильный голубоватый луч прожектора, распоров бархатную черноту, медленно ощупывал ледяную глыбу, то сверкал на ее изломах и гранях, то словно бы погружался в ее зеленоватую глубину, растворялся в ней, и казалось, что причудливая ледяная башня сияет, светится изнутри.
Было так красиво, что люди забыли про холод и, только когда прожектор погас, начали дрожать и клацать зубами. Рядом со мной стояла шестидесятилетняя женщина, успевшая накинуть пальто да сунуть босые ноги в шлепанцы. А дальше примостился врач, совсем одетый, но без шапки и без правого ботинка: не нашел впопыхах. Он так и стоял, как страус, поджав ногу в носке повыше, под полы пальто.
После такой встряски и бодрящего морозца уснуть снова способен был далеко не каждый. Многие, одевшись, остались на палубе встречать полярный рассвет.
Миновав Югорский Шар. теплоход повернул вправо и бросил якорь в глубокой бухте. Когда-то в самом начале столетия здесь, на острове Вайгач, побывала гидрографическая экспедиция под руководством известного ученого Александра Ивановича Варнека. С тех пор бухта и поселок на берегу носят его имя.
В открытом море бугрились изрядные волны, а в бухте, упрятанной среди высоких берегов, было совсем тихо, даже рябь не морщила воду, по которой плавало много диких уток. Тишину нарушили ружейные выстрелы. Какие-то смельчаки с отдыхавшего на рейде танкера гонялись за утками на мотоботе и никак не могли добыть хоть одну.