Дуся сидела пунцовая и поэтому очень похорошевшая. Василий Николаевич был смущен тем, что доставил ей такие переживания и бормотал извинения.
Выручила нас любезная Розалия Исаевна. Без лишних слов она взяла и надставила подолы обеих рубашек. Их можно было носить, заправив в брюки. Ремень скрывал шов, если не делать резких движений. Первые дни Василий Николаевич чувствовал себя стесненным, не поднимал рук, но потом освоился. А Дуся, между прочим, сказала, что теперь она опытная и в любое время готова помочь нам. Но теперь и мы были опытными.
Покончив с рубашками, Розалия Исаевна ушла от нас ко второму штурману делать белого медведя. Как и из чего они изготовят его в такой короткий срок, мы не знали.
А река между тем текла своим чередом, все шире разливаясь среди низких берегов, заросших черной тайгой. Размеренно, через каждые двадцать пять — тридцать километров, появлялись с правого борта небольшие деревушки, а по-местному — станки. В давние времена пролегала тут зимняя дорога. Конные обозы делали от силы тридцать верст в сутки и становились на отдых. Отсюда и такое название. Теперь жители станков промышляют главным образом рыбой, да не какой-нибудь, а наилучшей — нельмой и осетром.
Места здесь довольно унылые, однообразные. Поэтому мы обрадовались, когда впереди завиднелась возвышенность. Кончилась равнина, появилась каменистая гряда с ершистой лесной гривой.
— Товарищи туристы! — раздался в репродукторах бодрый голос массовика. — Смотрите сейчас направо, скоро будет Нижняя Тунгуска. А дальше — село Туруханск. Мы там будем стоять четыре часа, кто хочет, может идти в музей.
Народ засуетился. Туруханск, Курейка… Вряд ли найдется грамотный человек, который не слышал о них. Тут отбывали ссылку одновременно три члена ЦК РСДРП — Я. М. Свердлов, Ф. И. Голощекин и С. С. Спандарян. Три года провел в этом районе И. В. Сталин. Сюда отправило царское правительство депутатов четвертой Государственной думы, большевиков А. Е. Бадаева, М. К. Муранова, Г. И. Петровского, Ф. Н. Самойлова и Н. Р. Шагова. Перечень этот можно было бы продолжить.
Туруханск — село обыкновенное, без особых затей и особой архитектуры, как, например, в Ворогове. Дома невысокие, некоторые побелены на манер украинских мазанок. Деревянные мостки — тротуары, заборчики из жердей.
Мы шли по центральной улице, самой широкой и самой чистой. Галина и Нил немного опередили нас. Она была в обычном наряде — брюки, куртка, платочек. Зато он облачился сегодня в парадную форму — в кожанку и новые отутюженные штаны.
Они негромко, но, вероятно, резко говорили между собой: это можно было понять по их жестам. Наконец женщина решительно остановилась. Нил взял ее за локоть, но она отвела его руку. Тогда он быстро зашагал вперед. А Галина устало и с какой-то радостью улыбнулась нам.
— Куда это он побежал? поинтересовалась Розалия Исаевна, умевшая просто, с детской непосредственностью спрашивать о том, чего другие старались не замечать.
— В музей. Ему не терпится.
— А что, разве музей закроют на перерыв?
— Ему не терпится, — повторила Галина, и в голосе ее прозвучало осуждение.
Мы не спешили. Кто-то сказал, что в бою надо быть впереди, а в толпе — сзади. Правильно: больше увидишь. Я вообще не люблю спешить. Василий Николаевич был прикован ко мне из-за своей слепоты. Розалия Исаевна хоть и спешила, но не могла поспеть за молодежью. Только азартная Дуся, забывавшая о своих степенях и должностях, частенько вырывалась вперед. Но, очутившись среди незнакомых, спохватывалась.
В Музей Я. М. Свердлова пришли мы последними. Большая группа туристов уже побывала в нем и теперь слушала пояснения заведующей. Широкий двор с дорожками и клумбами зарос высокой травой. Тянулись к небу молодые елочки, почти такие же, как на Красной площади.
Яков Михайлович Свердлов и приехавшая к нему в ссылку жена с детьми занимали сравнительно просторный дом. Частым гостем был здесь С. С. Спапдарян и другие большевики.
Много интересного можно увидеть и узнать в музее. Мне особенно запомнился один факт, который характеризует Якова Михайловича Свердлова как революционера и как человека. В начале марта 1917 года он получил телеграмму от солдат 14-го Сибирского стрелкового полка, в которой сообщалось о свершившейся революции. Нужно было как можно скорее вернуться в Россию, включиться в борьбу. Ведь там, в Петрограде и Москве, в центре страны, решалось ее будущее. И Яков Михайлович начал собираться в путь, не теряя ни одной минуты.
Близилась распутица, скоро должен был начаться ледоход, и тогда пришлось бы ждать первых пароходов, которые придут по чистой воде. Но разве можно ждать два три месяца? Простившись с семьей, Яков Михайлович на следующий день после телеграммы отправился с надежными товарищами в далекий путь. Двигались по Енисею. Река вот вот должна была вскрыться. Под ногами лошадей потрескивал лед.
Свердлов ехал без остановок и днем, и ночью, меняя коней. Сам измучился, еле стоял на ногах, но все же успел до ледохода приехать в Красноярск, преодолев более полутора тысяч километров. В Енисейске и Красноярске Яков Михайлович выступал на собраниях, разъяснял трудящимся политическую обстановку, сложившуюся в стране. А через неделю он был уже в Петрограде и сразу включился в революционную борьбу.
Не всякий здоровяк выдержал бы такую нагрузку. А ведь Яков Михайлович был больной человек, только что перенесший тяжелую ссылку…
Теплоход двинулся к полярному кругу. Часы показывали, что наступил вечер, но этого не чувствовалось: было совсем светло. Солнце опустилось низко, но не уходило на отдых: ползло над тайгой, цепляясь за островерхие макушки елей.
Горизонт затянулся синеватой дымкой, такой плотной, что мы смотрели на большой тусклый шар солнца не щурясь. А вскоре шар почти совсем исчез за облаками.
Близ полуночи теплоход дал три гудка и остановился. Было тепло и сыро. Чуть-чуть накрапывал дождик. Все вокруг казалось матово-белым, даже сам воздух. Очертания предметов потеряли резкость, особенно те, что вдали. Однако свет был достаточно ярким, чтобы читать и даже фотографировать.
Пассажиры собрались на прогулочной палубе, на корме. Этажом выше находилась «сцена». Ребятишки спели «Пусть всегда будет мама»… Очень трогательно звучали детские голоса в пустынном просторе. Затихли слушатели, притих даже Енисей, внимая песне про мир, про то самое солнце, которое сегодня не зашло даже ночью.
Потом появился белый медведь. Этакий огромный увалень, запеленутый в простыни. Он стоял «на задних лапах», сердито урчал и поводил длинным носом, больше похожим на хобот (Розалия Исаевна впоследствии утверждала, что голову и нос состряпала не она).
Вдоволь нарычавшись под аплодисменты зрителей, медведь взял микрофон и произнес басовито:
Кто посмел без разрешенья
Посетить мои владенья?
Вы идете нижним плесом.
К капитану ряд вопросов.
Вызвать быстро попрошу
И сейчас же допрошу!
Наш низенький капитан тут же предстал перед хозяином Заполярья, да не как-нибудь, а в парадном мундире с сияющими пуговицами. Медведь угрожающе подступил к нему:
Почему без спроса вдруг
Пересек полярный круг?
Однако капитан был мужик тертый, он не растерялся, взял у медведя микрофон и заявил:
Три гудка — вот наш запрос
И ответ на ваш вопрос!
Покоренный таким веским доводом, белый медведь произнес более миролюбиво:
Хорошо. Какой народ
Населяет теплоход?
Теперь всем стало ясно, что в принципе владыка льдов и снегов не прочь пропустить нас. Просто он хотел соблюсти формальности и удовлетворить свое медвежье любопытство. Капитан не торопясь объяснил ему:
Любознательных людей
Тянет всех на Енисей.
И душой и сердцем чисты
Здесь советские туристы.
Медведь одобрительно закивал башкой:
Ну, такой народ мне мил.
Пусть поедет на Таймыр.
Вот мое распоряженье:
Выдать всем удостоверенья,
Что турист — природы друг,
Пересек полярный круг!
На этом стихотворный запас у нашего мишки был, вероятно, полностью исчерпан. Он постоял, подумал и добавил самой обычной прозой:
— Вот так, туристы! Посвящаю вас в полярники, но без полярной надбавки. Возражения есть? Нету… Помощник, давай ключ от полярного круга!
Один из матросов протянул медведю огромный свежевыструганный ключище, длиной этак в метр. Мишка взял его обеими лапами и торжественно вручил капитану. Может, это действо и сопровождалось какими-нибудь словами, но я ничего не слышал за громом аплодисментов и восторженных криков.
В это время я обратил внимание на боцмана. Он стоял в стороне, скрестив на груди руки с большими кистями. На его морщинистом лице было то отрешенное выражение, какое свойственно только глухим. Но вот он посмотрел на хохочущих, фотографирующих туристов, и выражение изменилось. Он удивлялся, как это взрослые, даже пожилые люди могут с таким азартом играть в детскую игру, отбивать ладони хлопками, толкая друг друга, пробиваться за удостоверениями полярников.
Я видел осуждение в глазах сурового северянина. Хотелось подойти к нему и сказать, чтобы он не осуждал: ведь мы сейчас отдыхаем. И я сказал бы ему, что сам пересекаю полярный круг по меньшей мере в десятый раз. Причем первый раз даже не знал об этом: проехал в поезде ночью. А однажды, возвращаясь из неудачной экспедиции, пересекал его на скрипящем, проржавевшем пароходе с вечно пьяным капитаном, из-за которого мы пересчитали в пути все мели. На корме стоял гроб с покойником. Черный от сажи флаг был приспущен, как на пиратском судне.
И еще я показал бы суровому боцману старика Горбатова, который беззаботно смеялся сейчас, сложив руки на выпирающем брюшке, и объяснил бы, что этот человек был в гражданскую войну комиссаром полка, а потом его отправили строить заполярный город. И он пересек полярный круг в этом же самом месте. Но тогда все