Был подполковник настолько резок и категоричен в своем решении, что у капитана Гусакова едва голова не пошла кругом. Все-то он понимал, но и видел также, как прямо на глазах ситуация сознательно переворачивается Затыриным с ног на голову. А ведь когда настанет время разбираться, и оно обязательно придет, держать ответ за всю эту дурь придется именно ему, Гусакову, и никому другому. Указание-то подполковник дает по телефону, и поди докажи потом, что это была его инициатива, а не дежурного! Нет уж, черта вам лысого! Сами приказываете — сами и отвечайте!
И решил дежурный не предпринимать пока никаких действий, пусть все идет своим путем. Не видит, мол, он веских оснований задерживать заявителей. А если уж подполковнику так неймется, если ему не понравилось, как сложилась им же созданная ситуация, пусть приезжает сюда и сам отдает непосредственные указания — его воля, с него и спрос.
Но в районную больницу капитан все же позвонил и приказал прислать в дежурный отдел специалиста из травматологии — для официального установления степени причиненного здоровью милиционеров ущерба.
Сороченко с Теребилиным закончили писать и передали свои заявления Гусакову. Присовокупил капитан к этим двум и остальные заявления свидетелей происшествия. Пострадавшие, сказав, что все необходимое ими изложено, собрались уходить. Но Гусаков вежливо, не накаляя снова обстановки, слава богу пришедшей наконец в норму, попросил двоих заявителей остаться еще ненадолго — в отдел с минуты на минуту должен прибыть сам начальник управления подполковник Затырин, который хотел бы задать пострадавшим несколько вопросов по существу вопроса.
Видя, что дело затягивается на неизвестное уже время, Сороченко с Теребиловым распрощались с товарищами, отправили и своих жен в машину, а сами снова уселись за стол в ожидании приезда «высокого начальства».
Думали, что ждать придется долго, но Затырин, видно, и сам торопился закончить историю так, как он решил. Его появление было решительным и несколько даже театральным. Высокий, красивый мужчина пятидесяти лет, с седеющими висками, в фуражке с высокой тульей, он вихрем ворвался в помещение, где сидели коммерсанты. Гневный взгляд его мельком пробежал по лицам сидящих бизнесменов, затем он обернулся к двери и крикнул хорошо поставленным голосом:
— Дежурный! Почему до сих пор не выполнено мое указание?
В дверях появился задумчивый Гусаков и вопросительно, будто ничего не слышал, уставился на подполковника. А тот строго посмотрел на него и, не объясняя, заявил в пространство:
— Я был сейчас у сотрудников отдела, пострадавших от неправомерных, незаконных и хулиганских действий этих, с позволения сказать, граждан! Я дал указание немедленно задержать их! Почему они до сих пор чувствуют себя здесь вольготно?! Надеть на обоих наручники!
Вот когда наконец пришло к Алексею с Дмитрием первое понимание совершенной ими глупости. Но было уже поздно. Они вскочили, попытались протестовать, но примчавшиеся на крик начальства милиционеры дружно накинулись на них, повалили на пол, завернули им руки за спины и защелкнули наручники. Хорошо, подумали оба, что жены при этом не присутствуют...
— Все что у них в карманах — на стол! Обыскать!
Казалось, ярости подполковника не было предела.
Однако это была и не ярость вовсе, а, скорее, садистское торжество' человека, опьяневшего от собственной власти. Ему очень хотелось всем казаться ужасно страшным, но он сам же втайне побаивался своих действий. И оба задержанных это почувствовали. И сообразили наконец, что договориться с ним не получится — слишком большую цену он заломит. И значит, придется срочно действовать иными методами — теми, которые доступны пониманию этого мерзавца.
На счастье или на беду, в комнату, утомившись ожидать мужей, заглянули женщины. Увидев своих мужчин лежавшими на грязном полу, они завопили пронзительными голосами и кинулись к ним.
— Кто пустил сюда этих сук?! — истошно заорал подполковник. — Дежурный, твою мать! Выкинуть посторонних!
К женщинам бросились двое милиционеров и толчками попытались выставить их за дверь, но те продолжали кричать и сопротивляться, даже пустив в ход свои сумочки. Милиционеры, похоже, стали звереть и применять силу. Увидев это, Алексей Сороченко заорал, перекрывая зычным голосом крики и густую матерщину:
— Что вы творите, гады?! Женщина беременна!
— Скорее! — рявкнул подполковник. — Обеих за дверь, а то еще родит здесь, сучка!
— Вы не смеете! — кричала Лиза Сороченко. — Я депутат! У меня удостоверение! Он видел! — ткнула она пальцем в дежурного.
— Видел? — уставился на Гусакова подполковник.
— Так точно, депутат областного парламента.
— А чего молчал? Идиот! Так, все! Слушай мою команду! Этих не трогать. Идите отсюда, женщины, по-хорошему. А задержанных — в камеру. До утра, а там разберемся.
Выходя из дежурки, Лиза бросила отчаянный взгляд на мужа и увидела его глаза, он намекал ей на что-то важное, и она сначала не догадалась, но, выйдя, ойкнула, схватила подругу и кинулась с ней к машине:
— Я поняла, что он хотел сказать!..
А милиционеры подхватили валяющихся на полу Сороченко и Теребилина за наручники, до боли загнув им руки, и волоком потащили в глубь коридора, где был оборудован «обезьянник» для нарушителей, который сегодня как раз пустовал.
Бросив их на бетонный пол, наручников с задержанных не сняли, но швырнули им одежду, из которой, естественно, вынули все, что в ней было. В том числе и билеты на Москву, которые вызвали особое веселье среди ментов — как же, прокатились в столицу, голубчики!
Пускай прежде отдохнут перед дорогой!..
3
Нет, никак не ожидал подобного афронта для себя Павел Петрович Затырин.
Слово это ему нравилось своей изысканной стариной. Он вычитал его однажды в словаре, принял для собственного сведения как посрамление противника и, случалось, употреблял — чаще всего к месту, чем вызывал определенное уважение у подчиненных.
Итак, он уже ложился спать, возвратившись к себе домой и приняв с устатку стакан охлажденной домашней зеленоватой водки, настоянной на смородиновых почках — и вкусно, и лекарственно. А в общем, в самый раз перед утренним допросом обнаглевших бизнесменов. Да, они еще поползают перед ним, еще попросят простить за все прошлые и будущие свои грехи! А вот от него — и только от него одного! — будет зависеть окончательное решение их судьбы. Что бы там ни писали свидетели — грош цена всем этим писаниям, потому что они, во-первых, лица заинтересованные, а во-вторых, все до единого были пьяные. А значит, их показаниям не только нельзя верить, но можно даже припугнуть, что их самих охотно привлекут за попытку ввести органы правопорядка в заблуждение.
Зато на мордах этих кретинов из дежурного наряда — других слов просто не мог подобрать подполковник — с лихвой написана вся информация о вечерних событиях. Даже если хорошо постараться, трудно до такой степени разбить себе лица, и никакие объяснения, что, мол, человек сам упал, не помогут — кто им поверит? А следовательно, и доказательств нападения на милиционеров искать не надо. Даже сплюнул от отвращения Затырин, вспомнив залепленные пластырем физиономии своих послушных сотрудников — сержанта и рядового. Зато факт нападения на них налицо!
Подполковник усмехнулся, подумав: «Какой афронт, однако, для облеченного властью лица!» Ну да, именно лица, хотя сержант, например, больше жаловался на то, что ему отбили его мужское достоинство. Ну уж с этим он пусть сам разбирается.
Уезжая, Затырин сказал дежурному, что не будет возражать, если пострадавшие милиционеры зайдут потом в «обезьянник» и объяснят своим обидчикам, как те были не правы. Тяжких увечий наносить, разумеется, не следует, зато в следующий раз тот же сержант станет вести себя осмотрительней — не лезь на рожон, когда не знаешь, чем тебе могут ответить! Все на пользу делу.
Короче говоря, вечерок удался, задание Савелия
выполнено. И вполне можно еще немного поднять настроение очередным стаканчиком смородиновой. Но от этой приятной мысли подполковника неожиданно ото- „ рвал слишком уж поздний, надо заметить, и какой-то требовательный телефонный звонок.
Затырину не привыкать к ночным звонкам, но этот чем-то сразу не понравился. Он даже нехотя отставил уже налитый стаканчик, прежде чем потянуться за трубкой.
— Затырин? — услышал он в трубке визгливый и, кстати, очень знакомый голос. Но кто это? — не мог сразу сообразить подполковник. И чтобы потянуть время для своей соображалки, ответил, имитируя сонный голос:
— Алло? Подполковник Затырин у телефона, вам кого?
— Перестань дурака валять! — строго закричал голос. — Я знаю, ты только вернулся из отдела! Ты что там натворил, Затырин? Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Или у тебя мозги от водки совсем расплавились?! Чего молчишь? Кривенко с тобой разговаривает! — перешел уже на угрожающий крик абонент.
И подполковнику стало скверно. Ну конечно, почему же сразу не узнал? Это же помощник губернатора! Но в чем дело? И вдруг он почувствовал, как спина покрылась капельками пота. Очень неприятное ощущение.
— Я слушаю вас, Николай Александрович, — попытался спокойным голосом говорить Затырин. — Извините, не признал сразу, голова кругом...
Нуда, как же не узнать известный всей губернии противный, визгливый голос! Этого Кривенко, между собой разумеется, некоторые называли за вызывающую манеру разговаривать и неуважительное обращение с собеседником Геббельсом. Ну то, что он постоянно наушничал губернатору, знали даже дети. Что у этого Кривенко в каждом районе полно собственных осведомителей, тоже всем известно, и каждый руководитель готов был подозревать соседа. Хуже всего было то, что именно помощник часто оказывал влияние на решения, принимаемые Григорием Олеговичем Кожаным. А сам губернатор старался не вникать в проблемы руководителей местных администраций в области. Одним словом, ночной звонок Кривенко ничего хорошего не обещал. Однако меньше всего ожидал подполковник Затырин, что речь пойдет о задержанных только что бизнесменах.