– Вень, ты знаешь такого артиста Роберта Шермана?
– Ну, кто ж его не знает, а что?
– Ты слыхал, что с ним случилось?
– Погоди, это его обвинили в злостном сексизме?
– Именно.
– Вот придурки! А ты почему спросил?
– Он мой близкий друг и сейчас живет у меня.
– Да ты что! Обалдеть! Постой, а это удобно, чтобы я…
– Очень даже удобно, места всем хватит!
Вениамин пристально посмотрел на старого друга.
– Тимка, колись, у тебя есть какая-то идея? Насчет меня и этого Роберта? Ты хочешь, чтобы я…
– Венька, брат, вот всегда любил тебя за сообразительность! – в полном восторге воскликнул Тимур. – Я еще и рта не успел раскрыть, а ты уже все просек! Здорово!
– Ничего особенного, просто умение быстро схватывать суть. А вообще, это может выстрелить. Он бывал в России?
– Нет, но собирается. И я, кстати, тоже. Возможно, и насовсем.
– Да ты что! Класс!
Они замолчали. Первым нарушил молчание Тимур.
– Вень, скажи… – начал он нерешительно.
– Жива-здорова, вся в работе.
– Ты о ком?
– Ну, о Сандре, о ком же еще.
– А с чего ты взял…
– Ну я же не идиот. Она, между прочим, спрашивала о тебе, ну еще тогда, когда ты слинял. А потом все, как отрезало. Она по-прежнему с Артемом.
– Кто такой Артем? – вскинулся Тимур.
– Ее любовник. Классный хирург и просто отличный парень. Любит ее, хочет жениться, но Сандра наша категорически против брака. Так что ты зря сбежал, ничего тебе не угрожало, дружище.
– Ни от кого я не сбегал, у меня из-за этих долбаных феминисток валится бизнес.
– Ну, допустим, – усмехнулся Вениамин. – Скажи, Тим, а что за человек этот Шерман?
– Великолепный парень, великолепный артист.
– Давно с ним дружишь?
– Лет десять, наверное. Мы познакомились в Лас-Вегасе, на одной вечеринке, и как-то мгновенно нашли общий язык. А сейчас от него практически все отвернулись, кроме меня. Я зову его «брат-сексист».
– Тимка, а мы с тобой тоже сексисты, как ты думаешь?
– А то! Мы теперь будем три брата-сексиста!
– Знаешь, если честно, я даже не очень понимаю, что это, собственно, такое – сексист.
– По-моему, это просто нормальный мужик с еще не отмершим основным инстинктом.
– О господи! Вот когда впору воскликнуть: «О времена! О нравы!»
Часть третья
– Авдотья Семеновна, голубушка, через неделю приезжает Тимур, – радостно сообщил Сергей Сергеевич своей домработнице.
– Вот хорошо-то, надолго хоть?
– Пока на три недели, а там, глядишь, и насовсем вернется. А с ним приедет его друг, американец, знаменитый голливудский артист Роберт Шерман. Знаете такого?
– Да я их как-то не различаю, ихних артистов… А он что, тоже у нас остановится?
– Разумеется, у нас.
– Батюшки! А он, что же, Сергей Сергеевич, по-русски разумеет?
– Нет, но вы не волнуйтесь, голубушка, все, что надо, мы с Тимуром переведем.
– Сергей Сергеевич, а чем же потчевать будем такого важного гостя?
– А вот чем нас с Тимкой кормить будете, и для него сгодится, никаких проблем.
Сергей Сергеевич пребывал в приподнятом настроении, и хотя Тимур пока не сказал ничего определенного, но отец чувствовал: сын в конце концов обязательно вернется. И какое это счастье – знать, что между ними теперь больше нет той пропасти, которая разделяла их целых восемнадцать лет. Как я, старый болван, мог таить какую-то обиду на единственного родного мне человека? Ведь Тимка был совсем еще мальчишкой, можно сказать, щенком, а я и тогда уже был далеко не молод. И ведь прав-то оказался он, мальчишка и щенок. Я бросил его мать, прекрасную жену, умную достойную женщину ради… ради, собственно, красивой молодой… побрякушки? Да, Елена оказалась просто побрякушкой, и ради этой, прости, господи, побрякушки я, в сущности, сломал две жизни. Ануш тяжело заболела и умерла, а Тимка уехал черт-те куда и занимался черт-те чем! И он, как ни прискорбно, оказался много лучше и умнее меня. Первым нарушил многолетнее молчание. Что я испытал, услышав вдруг в трубке это «Папа!». Господи, прости мне мои прегрешения и дай еще пожить рядом с сыном, – взмолился неверующий Сергей Сергеевич.
В аэропорту Кеннеди молодая негритянка, проверявшая документы пассажиров рейса Нью-Йорк – Москва, придирчиво посмотрела на Роберта, по-видимому узнала, поджала толстые губы и процедила:
– Ну конечно!
Тимур взбесился.
– К чему относится ваш комментарий, мэм?
– Проходите, не задерживайте других пассажиров.
– Вот же сука! – пробормотал Тимур.
– Держи себя в руках, а то схлопочешь обвинение в расовой дискриминации, – улыбнулся Роберт.
– А я гляжу, брат-сексист, ты как-то воспрял духом.
– Знаешь, я внезапно осознал, что в жизни есть еще немало хорошего помимо Голливуда. Я еще не старый, и мне не поздно начать новую жизнь, надо только оглядеться вокруг и понять, как именно ты хочешь жить. Но одно я знаю твердо: я хочу жить так, чтобы каждый мой шаг не отслеживался хищными папарацци. И еще, Тимур, я хочу попробовать на вкус нормальную, некиношную жизнь. Я ведь начал сниматься в семнадцать лет. Что я видел, в сущности? И ведь это не я выбрал кино, а кино выбрало меня. А теперь выбросило вон, но, слава Богу, еще не полностью меня сглодав.
– Знаешь, Боб, я счастлив это слышать!
– И, между прочим, я все это осознал в огромной степени благодаря тебе.
– Да нет, ты сам до этого дошел.
– Скорее всего, не дошел бы, если б ты тогда не позвонил и не передал бы, что тебе плевать на эту идиотскую травлю. Ты был единственным!
– Ладно, хватит пафоса. Не люблю.
– Да я вообще-то тоже не люблю. Но, видно, просто момент такой, брат-сексист. Скажи, а ты познакомишь меня с твоей снежной красавицей?
– Непременно!
– А как ты считаешь, я смогу тоже прыгнуть в снег?
– Почему бы и нет, если, конечно, хватит снега… Ты имей в виду, у нас бывают и вовсе бесснежные зимы. И, кстати, запомни: медведи с балалайками по улицам не бегают.
– О, а ты рассердился! Ладно, в конце концов, я вполне обойдусь и без прыжков и даже без знакомства с твоей красавицей.
Тимур рассмеялся. Он и в самом деле ощутил укол ревности, как это ни глупо.
Странно, несмотря на чрезвычайную занятость, Сутырин минутами ощущал что-то вроде тоски по этой восхитительной женщине, Сандре Ковальской. Влюбился, что ли? Да нет, это не то… Просто в последние годы ни на что не хватало времени, а тут в течение нескольких дней выдавалось по два-три часа тишины и покоя и разговор получалось поддерживать… достойный, что ли. Вроде все у него нормально: красавица-жена, хорошенькая и всегда готовая к услугам любого свойства секретарша, не было только друга. А эта рыжая могла бы быть другом. Это чепуха, что мужчина не может дружить с женщиной. Она сама говорила, что у нее есть друзья-мужчины. Хотя как женщина она на редкость привлекательна. А, да тут сам черт ногу сломит.
И вдруг она сама ему позвонила.
– Роман Евгеньевич, вы не раздумали насчет портрета жены и дочки?
– Нет, конечно! Сандра, страшно рад вас слышать. У вас появилось время?
– Да.
– Замечательно. А скажите, Сандра, поскольку речь идет о дочке, то не могли бы вы сами приезжать к нам? Я, разумеется, буду присылать за вами машину.
– Конечно, я понимаю. Девочка ходит в школу?
– Нет, пока мы предпочитаем домашнее воспитание, по крайней мере, до следующего года. Сандра, я переговорю с женой, выясню все насчет времени и попозже перезвоню.
– Да, хорошо, я никуда не тороплюсь.
Он перезвонил уже вечером, довольно поздно.
– Сандра, дорогая, тут такая коллизия… Жена вынуждена сейчас уехать в Петрозаводск, захворала ее матушка. Может, вы бы согласились написать пока только дочку?
– Почему бы и нет? Дочку так дочку. Кстати, как ее зовут?
– Вероника. Она хорошая, умненькая и совсем не капризная.
– Роман Евгеньевич, не волнуйтесь, я умею ладить с детьми. Ваша девочка в состоянии хоть полчаса посидеть спокойно?
– Да, если с книгой.
– Удивительно в наше время, но здорово. Может, я именно с книгой ее и напишу.
– Скажите, Сандра, а вы могли бы начать в воскресенье, я хотел бы сам познакомить Веронику с вами.
– Очень правильная мысль. Да, в воскресенье хорошо, и пробок меньше.
– Тогда ровно в десять за вами придет машина.
– Хорошо, договорились.
– Что, очередной заказ? – мрачно спросил Артем.
– Ну да, а в чем дело?
– И кто на сей раз стремится быть запечатленным на холсте?
– Отец стремится запечатлеть семилетнюю дочь.
– О, папаша, видать, небедный.
– Артем, ты чего злишься? Я же не виновата, что мои работы стоят недешево, так получилось. Ну не злись, это ужасно глупо, в конце концов. Ты классный хирург, и если бы занялся пластической хирургией, то твои операции стоили бы не меньше, чем мои портреты.
– А мне неинтересно перекраивать рожи! Не в этом предназначение хирургии. А вот ты…
– Что я?
– Ты как будто избегаешь меня в последнее время. Скажи честно, у тебя кто-то появился?
– Нет. Не появился, но если появится, я тебе прямо скажу.
– Какая же ты все-таки стерва.
– Ну, уж какая есть, – пожала плечами Сандра.
– Ну все, с меня хватит! – взбесился вдруг Артем. – Я был готов на все, но ты… Ну и черт с тобой!
Он сорвал с вешалки свою куртку и выскочил за дверь. И тут же взревел мотор его «мазды».
Вот и все, с облегчением подумала Сандра. Пусть побесится, а потом… Он заслуживает хорошей доброй женщины, которая будет любить его на всю катушку, и, я уверена, такая вскоре найдется. И дай ему Бог!
Девушка-пограничница на паспортном контроле в Шереметьеве заглянула в паспорт Роберта, потом посмотрела на него самого, потом, словно не веря себе, опять глянула в паспорт и вдруг, забыв профессиональную суровость, расплылась в такой улыбке, что Роберт невольно улыбнулся в ответ. Эта русская девушка узнала его. И обрадовалась! Хорошее начало, подумал он.