— Это я уже потом узнал. Она, когда меня хотела взять, пошла к заведующей и говорит: отдайте мне этого ребенка, Виталия Плавникова. А заведующая ей и сказала, что у него отец и две сестры. Разыскала она их, думала радость мне сделать. А сама потом на меня уже смотреть не хотела: не достался мне в качестве сына, так и смотреть на него не хочу.
— И больше вы ее так и не видели?
— Нет, больше не видел.
— А дома вам плохо жилось?
— Я не сказал бы, что плохо, удовлетворительно. Но я очень сильно переживал.
— Мачеха вас обижала?
— Нет, на мачеху я жаловаться не могу. Если бы я помнил свою родную мать, конечно, я мог бы жаловаться. А так я мачеху даже мамой называл, хотя и боролся с ее религиозностью. Переживал я оттого, что не мог забыть Анну Григорьевну.
7
Ко мне пришла Галя.
— Марья Владимировна... Вы меня, конечно, извините...
— В чем дело, Галя? Опять за безразмерными?
— Нет, нет, ничего подобного. Марья Владимировна, я хочу к вам обратиться по личному вопросу, но как-то неудобно.
— Ну, ну, говорите.
— Марья Владимировна, я давно хотела спросить: кто вам делает голову?
— Какую голову?
— Я хочу сказать, прическу.
— Ах, вот вы о чем. А я-то сразу не поняла.
— Вы меня, конечно, извините, Марья Владимировна. Но, верите или нет, мы тут с девочками на вас смотрим и удивляемся. В вашем возрасте так следить за собой далеко не все следят. Честное слово. Я не для того, чтобы что-нибудь, а от всей души. Хотите, девочек спросите.
— Ладно, ладно. А к чему вы это все ведете?
— Я хочу узнать, Марья Владимировна, кто это вам так стильно делает голову, и, может быть, вы меня устроите к этому мастеру? Очень вас прошу, если, конечно, вам это не обидно.
— Почему обидно? Охотно поговорю с Виталием.
— Вашего мастера зовут Виталий? А он сильно пожилой?
— Ужасно пожилой, вроде вас.
— А что? Я для девушки уже немолодая, двадцать четвертый год.
Галя вздохнула.
— Еще бы, — сказала я. — Старость.
— Нет, вы не скажите, Марья Владимировна, в нынешнее время мужчины девушку считают за молоденькую только если лет семнадцать-восемнадцать, ну двадцать, не более. И то если одета со вкусом.
Я окинула Галю пристрастным глазом: ужасно она мне нравится. Одета, конечно, со вкусом. И где только они, наши девушки, каким верхним чутьем всему этому выучиваются — непостижимо! Все на ней чистенькое, простенькое, коротенькое, ничего лишнего — ни пуговицы, ни брошки, ни бус. Вся подобранная, вся на цыпочках, на острых игольчатых каблучках. Такую вещицу мужчине, наверное, хочется взять двумя пальцами за талию и переставить с места на место.
— Вы прекрасно одеты, Галя, и вам никак нельзя дать больше восемнадцати — двадцати.
— Вы шутите, Марья Владимировна.
— Истинная правда.
...И правда, я никак не могу стать на такую точку зрения, с которой есть разница между восемнадцатью и двадцатью тремя...
— Ну, спасибо, — сказала Галя. — Так я вас очень попрошу, Марья Владимировна, скажите вашему Виталию, чтобы он меня причесал. У нас в субботу вечер молодежный. Не забудете?
— Не забуду.
Я не забыла и в следующий раз, сидя перед зеркалом, сказала:
— Виталий, у меня к вам просьба. Есть у меня девушка Галя, моя секретарша. Миленькая девушка, между прочим. Так вот, ей очень хочется, чтобы вы ее причесали. Моя голова ей очень понравилась.
— Какой волос? — сухо спросил Виталий.
— У нее? Ну, как вам сказать... Светло-каштановый, пожалуй. Ближе к блондинке.
— Цвет мне безразличен. Длинный, короткий?
— Скорее, длинный.
— Если ей «бабетту» нужно, так я «бабеттой» не занимаюсь. Этот вид прически меня не интересует. Теперь девушки большинство делают «бабетту», и, я скажу, напрасно. Этот обратный начес только видимость создает, что волос пышный, а на деле он только взбитый и посеченный. Другая сделает «бабетту» и не расчесывает целых две недели. Волосу это бесполезно.
— Нет, Виталий, она мне про «бабетту» ничего не говорила. Сделайте ей что-нибудь красивое, по своему вкусу.
— Интересная девушка? — деловито спросил Виталий.
— По-моему, очень.
— Я потому спросил, что я иногда интересных девушек позволяю себе обслуживать без всякой материальной точки зрения. Меня интересует проблема выбора прически в зависимости от размера лба, длины шеи и прочих признаков. Это легче проверять на девушках, чем на солидной клиентуре. У солидной клиентуры уже и волос не тот, и форма лица не так выражена, и к тому же она требует себе определенную прическу, а не ту, которую я как мастер ей предлагаю. С другой стороны, много занимаясь девушками, я рискую не заработать себе на жизнь. Но время от времени я должен проверять на девушках свои теории.
— Ну, так проверьте их на моей Гале.
— Хорошо, я согласен.
— Так я ей скажу, она вам позвонит.
— Лучше я сам ей позвоню. Телефон?
— Мой служебный.
— Отлично. Я ей позвоню.
8
Суббота — короткий день. Как для кого. Для меня этот день оказался длинным. Я даже опоздала на молодежный вечер. Когда я пришла в клуб, уже начались танцы. Я люблю смотреть на ноги танцующих. Они часто говорят больше, чем лица. А обувь? Туфельки, туфельки, туфельки — импортные, остроносые, невесомые, с тонкими, почти фиктивными каблуками. Хвала тем, кто, не пошатнувшись, ходит на этих прелестных фиктивностях (я не могу). А рядом с туфельками — покровительственно — мужские полуботинки, а то и ременные сандалии, а то и совсем сапоги... И много — ох как много! — девичьих пар: туфельки с туфельками. Танцуют изящно, старательно, независимо, как будто ничего другого им и не нужно. Эх, девушки, бедные вы мои! Давно прошла война, выросло другое поколение, а все вас слишком много...
Среди большинства модных туфелек особенно заметны те, что в меньшинстве, те, что попроще: босоножки, сандалеты, даже тапочки. Пожалуй, даже мило в тапочках, если ноги легкие, прямые... И как-то отдельно заприметилась мне пара зеленых парусиновых босоножек. Как эта пара хлопотала, как перебирала, как притаптывала! На каждый такт музыки она делала не одно, не два, а штук десять неуловимых движений. Интересно, какая у них хозяйка, у этих босоножек? Я скользнула взглядом вверх по толстеньким икрам и увидела девушку — совсем молоденькую, лет семнадцати, с паклевыми стоячими кудряшками (Виталий сказал бы: баран). Вся она была коротенькая, крепенькая, как репка. Узкое, выше колен, ярко-золотое парчовое платье кругло обтягивало маленький выпуклый зад. Она деловито танцевала за кавалера с тонкой и томной девицей чуть не на голову выше себя. Люблю девушек, которые танцуют за кавалера, — с ними можно дело иметь...
И еще среди множества танцующей обуви привлекли мое внимание огромные желтые полуботинки на чудовищно толстой рифленой подошве. Что-то они мне напоминали, но что? А, понятно. В этих полуботинках танцевал стиляга. Не теперешний стиляга, а старомодный, образца 1956 года. Он словно сошел живой со страниц «Крокодила» — в своем мешковатом клетчатом пиджаке, коротких, дудочками брюках, с огромными ногами на рубчатой подошве, с длинными, неопрятными волосами... Старомодный стиляга!
А где же моя Галя? Попробую отыскать ее по ногам. Это оказалось нетрудно — я сразу нашла глазами две грациозные ножки в серых туфлях с мечевидными носами. Интересно, как причесал ее Виталий? Я подняла взгляд на ее лицо и сразу поняла, что Галя — красавица. Не просто хорошенькая девушка, а именно красавица. Или это из-за прически? Тяжелые, густые, как льющийся мед, темно-золотые волосы текли вокруг головы — иначе не скажешь. Она танцевала с каким-то парнем, зачарованно глядя ему в лицо, и эмалевые глаза плавились. Кто же этот парень? Володя, что ли? Ох, да это Виталий!
Как же я его не узнала? В черном костюме он был какой-то необычный, я бы сказала — не такой узкий, даже представительный. Глядя суровыми глазами поверх великолепной медовой прически, равнодушный к своим ногам, он еле заметно, ритмично переступал ими, чуть подрагивая коленями. Это, видно, модная манера танцевать: не двигаясь с места.
Чудеса! Галя — и Виталий...
Радиола, захлебнувшись, умолкла. Пары пошли вразброд, волоча обрывки серпантинных лент. Но тут музыка снова заиграла: вальс.
Вот бессмертный танец! Сколько на моем веку состарилось и умерло танцев, а он все тот же — самый любимый. Замелькали вертящиеся пары. Рядом со мной откуда-то взялся Лебедев.
— Марья Владимировна, один тур!
— Бог с вами, Вячеслав Николаевич. Я давно уже не танцую.
— Не танцуете, а сразу видно, что хочется.
— Откуда это видно?
— А вы всем существом своим отбиваете такт: раз-два-три, раз-два-три... Разрешите?
Я отстранилась:
— Право, не стоит. В другой раз, в другой обстановке.
— Эх вы, трусиха!
Он подхватил какую-то девочку и закружил ее. Ловко танцует старик. И завидно, и грустно.
...Вот так и стой и смотри, как кружится-кружится мимо тебя вальс...
9
Музыка замолчала — вальс кончился. Принесли микрофон. На середину зала вышла культурница Зина — спортивного вида девушка с тонкими, до плеч голыми загорелыми руками и сказала в микрофон:
— Добрый вечер, товарищи!
— Добрый вечер, добрый вечер, — загудело в ответ.
— Начинаем второе отделение нашего затейно-массового молодежного вечера. В программе — вечер смеха, массовые игры.
— Ну вот, опять массовые игры, — досадливо протянул девичий голос.
— Не мешайте, товарищи. Товарищи, освободите пространство для массовых игр. Будьте дисциплинированны, товарищи.
Люди сдвинулись к самым стенкам. Меня сначала притиснули, потом узнали:
— Марья Владимировна, да вы вперед проходите.
— В первый ряд, Марья Владимировна!
— Не нужно, — отбивалась я, — мне и здесь хорошо.
— Да вы отсюда ничего не увидите.
— Увижу, право, увижу.
Вытолкали меня таки в первый ряд, черти.