Даже друзья кардинала, которые искренне приветствовали его миротворческую деятельность, были в высшей степени поражены. Можно ли было до такой степени обмануться в высоком иерархе? Некоторые, сомневающиеся в подлинности писем, решили лично отправиться к мессеру Никколо и просить у него объяснений. Кардинал был возмущен и испуган. Никогда ему не приходило в голову совершать такое Иудино дело — эти письма не что иное, как грубая фальшивка! Обрадованные и успокоенные этим разъяснением сторонники прелата разошлись по домам, рассказывая, что кардинал совершенно невиновен. Но их только подняли на смех: теперь вдруг письма оказались фальшивыми — скажите об этом кому-нибудь другому!
Все эти будоражащие новости ничуть не волновали Лючию. Она молчком, безропотно выполняла домашние дела в материнском доме, все время думая при этом о своем. Она все больше осознавала, как жестоко обошлась со славным Арнольфо, который всегда был так добр с нею и даже спас ей жизнь. А ее благодарность заключалась в том, что она избегала своего спасителя, проявляя к нему безразличие! Но — и Матерь Божья была тому свидетельницей — вины Лючии в том, что она казалась такой бессердечной и неблагодарной, тут не было! Во сне и наяву ей постоянно виделась мерзкая дьявольская рожа, которая обезобразила ее спасителя в тот ужасный день!
До сих пор серу Камбио удавалось оттягивать на неопределенное время разговор с дочерью о сватовстве молодого Спини.
Но после большого успеха жених больше не желал довольствоваться неопределенными обещаниями.
— Лючия, — сказала как-то мать, — я должна что-то сказать тебе. Кое-кто просит твоей руки.
Погруженная в свои мысли, девушка испуганно посмотрела на мать:
— Кто же? Уж, верно, не Арнольфо?
— Нет, не он. Молодой Гери Спини говорил с твоим отцом. Он хочет взять тебя в жены.
— Какое мне дело до Спини! Я не люблю этого человека!
— Ну, ну, не нужно быть такой высокомерной! Именно этот Гери Спини оказал твоему отцу и черным гвельфам большую услугу.
Лючия вздохнула. Что ей до всех этих политических козней! Счастье покинуло ее сердце и, наверное, никогда уже не вернется!
В конце концов влюбленному Гери Спини удалось застать Лючию в родительском доме одну, причем, как он уверял ее, совершенно случайно.
Напустив на себя таинственность и приняв многозначительный вид, он сказал:
— Я должен открыть вам одну тайну, божественная! Разве вам не любопытно узнать, о чем идет речь?
— Нет, — холодно ответила купеческая дочь.
— О, моя тайна дорогого стоит! — набивал цену Гери.
— В таком случае вам следует хранить ее особенно тщательно и не рассказывать кому попало.
Самодовольный юноша почувствовал себя глубоко уязвленным.
— Вам не следует так пренебрежительно обращаться с преданным другом и помощником вашего отца, прекрасная Лючия!
— Если вы оказали услугу моему отцу, мне нет до этого никакого дела. Мой отец привык щедро расплачиваться за услуги, которые ему оказывают.
— За то, что я для него сделал, рассчитаться деньгами вообще невозможно, высокочтимая Лючия!
— Кажется, скромность — не лучшее из ваших достоинств!
— Видите ли, я написал для вашего отца фальшивые письма. Подпись его высокопреосвященства кардинала Никколо да Прато я подделал, и в результате его миссия во Флоренции закончилась провалом.
На щеках Лючии вспыхнул гневный румянец, а темные глаза округлились.
— Вы подделали письма? Вы выставили достойнейшего служителя Церкви проходимцем, мошенником? Негодяй!
Но Гери это оскорбление ничуть не смутило. Он только насмешливо улыбнулся:
— Конечно, это сделал я! Но сделал по поручению вашего отца!
— Это ложь!
— О нет, прекрасная сеньорита, это так же верно, как солнечный луч, который играет сейчас в ваших замечательных волосах, а плата за мою услугу — ты, дитя мое!
Сгорая от желания, Гери попытался обнять и поцеловать девушку, которую гнев сделал еще привлекательнее, но она так сильно оттолкнула его, что он зашатался и едва устоял на ногах. Прежде чем он успел оправиться от неожиданности, Лючии в комнате уже не было. Отвергнутый влюбленный поспешил покинуть место своего поражения.
Его несколько обескуражило поведение красавицы, которая сама стала на пути своего счастья, но рано или поздно — так, во всяком случае, надеялся молодой Спини — она все же одумается!
КОРАБЛЬ БЕЗ РУЛЯ И ПАРУСОВ
«Нужно исследовать и дать ответ на три главных вопроса.
Во-первых, необходима ли монархия для благосостояния мира? Во-вторых, по праву ли стяжал себе исполнение должности монархии народ римский? И в-третьих, зависит ли авторитет монархии непосредственно от Бога или же от служителя Бога, его наместника, Папы?
Если мы посмотрим на семью, цель которой — приготовить домашних к счастливой жизни, в ней должен быть один, кто регулирует и управляет (его называют отцом семейства), или должен быть тот, кто его заменяет… И его обязанность — править всем и предписывать его законы прочим… Если мы посмотрим на поселение, цель которого — взаимная поддержка как в делах личных, так и имущественных, то один должен управлять прочими, либо назначенный кем-либо посторонним, либо выделенный из среды соседей с согласия прочих. Иначе не только не будет достигнуто взаимное удовлетворение, но разрушится и все поселение, если некоторые пожелают выделяться над прочими. А если мы посмотрим на город, цель которого жить хорошо и в достатке, то должно быть одно управление… В противном случае не только не достигается цель гражданской жизни, но и сам город перестает быть тем, чем был. Если мы обратимся к тому или иному королевству, цель которого та же, что и города, при большей надежности его спокойствия, то должен быть один король, который царствует и правит, иначе жители этого королевства не только не достигают цели, но и само оно катится к гибели. Бесспорно, что весь человеческий род упорядочивается во что-то единое, как уже было показано выше: следовательно, должно быть что-то одно, упорядочивающее или правящее, и это „одно“ должно называться монархом или императором. Так, становится очевидным, что для благоденствия мира по необходимости должна существовать монархия или империя. Один владыка на Небе, один владыка на земле! Тогда, и только тогда, в мире воцарится спокойствие и восторжествует справедливость! Отдельные правители должны получать от монарха известную автономию, чтобы на земле процветал мир! Ведь народы, королевства и города имеют свои особенности, которые надлежит регулировать разными законами. И разумеется, иначе должны быть управляемы скифы, страдающие от великого неравенства дня и ночи, угнетаемые нестерпимой дрожью от холода, иначе — гараманты, обитающие под экватором и всегда имеющие дневной свет, уравненный с мраком ночи, а потому при чрезвычайной знойности воздуха не имеющие возможности прикрываться одеждами. Но следует понимать это так, что человеческий род, в соответствии со своими общими чертами, присущими всем, должен управляться монархом и общим для всех правилом приводиться к миру».
Данте Алигьери, склонившийся в своей убогой каморке в небольшом домике в Болонье, принадлежавшем чесальщику шерсти, над своими книгами и рукописями, задумчиво листал написанный на латыни трактат «Монархия»[56]. Это было его политическое кредо. С каким вдохновением писал он этот труд! И сколько осторожности ему пришлось проявить при его издании! Ведь открыто высказывать свое мнение — особенно по третьему вопросу, о происхождении монархии, — было далеко не безопасно, поскольку приверженцы и сторонники папства отстаивали свою концепцию, которая была выдвинута Григорием VII и впоследствии поддержана Иннокентием III и Бонифацием VIII. Эта концепция исходила из того, что император обязан своим саном Папе, равно как Луна получает свой свет от Солнца. В отличие от этого, Данте мужественно возразил:
«Ради блага истины я начинаю в этой книге состязание с теми, кто, движимые некоторой ревностью к Матери-Церкви, не ведают искомой ими истины. С ними я начинаю состязание в этой книге ради блага истины с тем почтением, которое благочестивый сын обязан оказывать отцу, которое благочестивый сын обязан оказывать матери, благочестивый в отношении Христа, благочестивый в отношении Церкви, благочестивый в отношении пастыря, благочестивый в отношении всех, исповедующих религию христианскую.
Мы вынуждены указать на то, что императорская власть возникла до папской, так что ее существование не обязано папской власти. Церковь и словом и делом должна следовать примеру Иисуса Христа, сказавшему о себе: „Царствие мое не от мира сего“».
Усталым движением автор отодвинул свой труд в сторону. Когда же найдется император, который не предоставит Италию собственной участи, подобно Рудольфу Габсбургскому и Альбрехту Австрийскому! Италия похожа на тяжелого больного, который только умножает свои мучения, непрерывно ворочаясь с боку на бок на ложе страданий. С другой стороны, ее можно уподобить необъезженному скакуну, который не поддается никакому всаднику!
Поэт потянулся к другой незавершенной рукописи под названием «Пир»[57]. Из любви к своим необразованным братьям он собирался дать полуграмотной толпе изысканное яство образования, как и пообещал во введении.
«О, сколь блаженны восседающие за той трапезой, где вкушают ангельский хлеб! И сколь несчастны те, что питаются той же пищей, что и скотина! Однако, поскольку каждый человек каждому другому человеку от природы друг, а каждый друг скорбит о недостатках любимого, постольку вкушающие пищу за столь высокой трапезой не лишены сострадания к тем, кто у них на глазах бродит по скотскому пастбищу, питаясь травой и желудями. А так как сочувствие — мать благодеяний, то и познавшие всегда щедро делятся своими добрыми богатствами с истинными бедняками, являя собой как бы живой источник, чья вода утоляет ту природную жажду, о которой говорилось выше. Я же не восседаю за благодатной трапезой, но, бежав от корма, уготованного черни, собираю у ног сидящих толику того, что они роняют. Я знаю о жалком существовании тех, кого я оставил за собою; вкусив сладость собранного долгими моими трудами, я проникся состраданием к этим несчастным и, памятуя об оставленных, приберег для них некогда обнаруженное их взорами и возбудившее в их душах большое желание. Посему, стремясь ныне им услужить, я намереваюсь задать всеобщее пиршество из того хлеба, который необходим для такой снеди и без которого они бы не смогли ее отведать. А это и есть пир, достойный этого хлеба и состоящий из такой снеди, которая, как я надеюсь, будет подана не напрасно».