Как уничтожить участок кладбища с могилой, которая не имеет права там находиться, которой не было там «вчера» — сто лет назад? Как стереть слова: «Миранда Лорринг, родилась в 2024, умерла в 20**»? Или в 21**? Остается лишь надеяться, что жила она долго и счастливо, снова вышла замуж, родила детей. Она была создана для материнства. Слишком много в ней было любви — без детей не обошлось наверняка.
Но… если она вышла замуж во второй раз, тогда имя изменилось. Миранда Грин, например, или Миранда Смит… Она могла уехать из Седарвилля, и тогда весь сегодняшний путь проделан зря. Нет, не зря. По крайней мере, отсюда можно проследить, куда уехала Миранда, разыскать могилу и усыпать незабудками — любимыми ее цветами — и в тишине поплакать, чувствуя теплоту столетнего поцелуя на своих губах.
Он встал в мягко покачивающемся вагоне, добрался до кулера и заказал напиток. Нужно было хоть чем-то отвлечься. А заказ был таким простым, ребенок бы справился: нажал пальцем — и готово, не надо ни думать, ни сосредотачиваться.
Но он не смог отрешиться от мыслей даже на краткий миг, холодный вкус воды только усилил беспокойство, маховик раскручивался внутри, колени слабели, так что пришлось сесть обратно; горечь клубком поднялась к самому горлу, и выпущенные на волю воспоминания схватили, потащили к светлым дням, дням радости и веселья, к самому восхитительному моменту…
Свадьба была простая. Миранда в голубом платье, Филип в обычном костюме. Седарвилльский мировой судья совершил церемонию — он был резок, читал быстро и протянул руку за деньгами, едва завершив речь. Но Филипа ничего не волновало. Ничто не казалось ему неприятным в тот день: ни ноябрьский дождь, который полил за шиворот, как только новобрачные вышли из дома судьи, ни даже отказ оформить отпуск в администрации университета. Свадьба состоялась в пятницу вечером, значит, впереди было два выходных дня; для свадебного путешествия маловато, поэтому было решено провести медовый месяц в маленьком домике, купленном Филипом на Мэйпл-стрит.
Дом был очарователен. Миранда повторила это сотню раз, когда они под дождем стояли и смотрели на него, и Филип согласился. На лужайке перед домом по сторонам маленькой дорожки росли два дерева катальпы. Еще там была крохотная зарешеченная веранда и старинная панельная дверь двадцатого века.
Он перенес Миранду через порог и поставил посреди гостиной. Там, на встроенных полках по сторонам открытого камина стояли все его книги, а на каминной доске лежали Мирандины безделушки. Розовато-серые шторы прекрасно сочетались с новой мягкой мебелью.
Миранда смутилась, когда он поцеловал ее, а он и сам не знал, что сказать. Они совсем не готовы были оказаться вот так, наедине, в собственном доме, несмотря на все тихие нежности, поцелуи украдкой, обмен взглядами в коридорах университета, осенние прогулки по усеянным листьями аллеям.
Наконец она сказала: «Пойду сварю кофе» — и ушла на кухню. И, конечно же, сразу опрокинула кофейник. На полу разлилось темное озерцо, и она стояла там, с влажными синими глазами, прелесть в голубом, богиня, его богиня; и потом, в его руках, податливая и нежная, теплая и вдруг прижавшаяся к нему так тесно. Руки, обвитые вокруг его шеи, волна темных волос, рассыпавшихся по его лицу…
Вдалеке, между лесистыми холмами, показался поселок. Люди уже давно оттуда ушли, остались лишь руины, но кое-где стояли знакомые полуразрушенные здания, и Филип узнал местность — маленький городишко неподалеку от Седарвилля.
Мало что связывало его с этим городком, так что и особой боли он не ощутил. Зато почувствовал страх, потому что знал: скоро вагон замедлит движение, скоро он ступит на гнилые плиты платформы седарвилльской станции. И знал, что увидит еще одно заброшенное поселение, полное воспоминаний, и боялся, что не вынесет вида родных улиц, заросших сорняками, любимых зданий, превратившихся в развалюхи, пустых, слепо пялящихся окон, некогда сиявших теплом и жизнью.
Инструктор много рассказывал о городах-призраках, о брошенных поселках, о стремительном запустении, настигавшем Землю. Межзвездные путешествия вернули людям мечту, которую когда-то отняли межпланетные. Пустынную Венеру и бесплодный Марс оказалось невозможно заселить, так же как и ледяные внешние планеты — в сущности, и не планеты даже, а вращающиеся льдины, бездушно поблескивающие под лучами далекого солнца. А вот Альфа Центавра-4 — совсем другое дело, да и Сириус-41 — настоящее чудо.
Двигатель Суэйка избавил человечество от проблемы, порожденной склонностью к чрезмерному размножению, и Земля теряла население со скоростью, равной скорости постройки новых транспортных кораблей. Уже существовали колонии на Веге, а в будущем планировалось заселить и систему Арктура. Если не считать команды судов, путешествия совершались по принципу «билет в один конец». Люди улетали к далеким солнцам и обживали просторные долины, девственные леса, подножия неисследованных гор. Они не возвращались, и так, по словам инструктора, было гораздо лучше для них самих, ведь билет в один конец лучше всего решал и другую головоломную проблему — преобразования Лоренца.
Филип поглядел на лохматые зеленые холмы, мимо которых шел поезд. День близился к концу, и длинные тени легли в глубоких долинах. Солнце висело низко, наливаясь багрянцем, кучевые облака вокруг него полыхали красками. Ветер трепал листву молодых лесов, пробегал по разнотравью тихих холмистых склонов.
Нет, вздохнул Филип, с него достаточно и Земли. Звезды не дадут ничего из того, что есть здесь: лес для прогулок, берег ручья, чтобы присесть с книгой, синее небо, умеряющее печаль…
Холмы остались позади, на смену пришли поля, а потом и смутно знакомая кедровая роща. Филип вдруг осознал, что поезд замедлил движение, и взглянул на станционную вывеску, где светилось сверкающими буквами родное: «Седарвилль». Он встал и медленно стянул тощий саквояж с вагонной полки. В груди все сжималось, в висках стучало.
В окне виднелись очертания стоявших на отшибе домов, обрушенных стен, покосившихся крыш, трухлявых крылечек и разросшихся садиков. На мгновение Филип подумал, что просто не сможет, не заставит себя… Потом поезд остановился. Дверь вагона скользнула в сторону, развернулась металлическая лесенка. Он машинально спустился на платформу. Едва ноги коснулись древних деревянных плит, как поезд тронулся, разгоняясь, и мягко загудел дальше по воздушному пути, убегая в вечернюю дымку.
Филип долго стоял не шевелясь. Повсюду была особая тишина, та, что предвосхищает вечер в сельской местности. На западе опускающееся солнце из оранжевого стало багровым, с востока наползали первые ночные тени…
Наконец он повернулся и пошел по улице, ведущей в центр городка. Шел медленно, стараясь не наступать на пучки травы, проросшей сквозь трещины мостовой, и пригибался, чтобы не задеть низко нависающие ветви кленов. Показались первые дома — они стояли никому не нужные, в джунглях растительности. Филип смотрел на них, они — на него. Впавшие глаза-окна… Он быстро отвернулся.
Там, где улица спускалась в маленькую долину и начиналась основная застройка, он остановился. Кладбище находилось на противоположном краю долины, и, чтобы дойти туда, надо было миновать Мэйпл-стрит, клуб, университет и десятки других памятных мест. Неважно, насколько он укрепил свой дух — так или иначе, тысячи ассоциаций раздавят его, тысячи дорогих воспоминаний вновь всплывут в памяти.
Внезапно силы оставили его, и он сел на свой саквояж. Что такое ад? Ад — это место для независимых мыслителей тоталитарного государства, говорящих правду в пику железному кредо этого государства, пишущих книги, протестующих против самозваных стражей интеллектуальных границ человечества. Ад — все, что остается человеку, когда у него отняли любовь…
Книга была маленькая, тоненькая, в скромной академической обложке. Опубликована осенью в год свадьбы, и никто поначалу не обратил на нее внимания. На обложке стояло название «Новый Синедрион».
Однако уже зимой книга привлекла вездесущий взгляд одного из учреждений правящего Конгресса — Комитета по изучению подрывной литературы, и почти сразу же передовицы газет и выпуски новостей переполнились громкими обвинениями. Комитет времени даром не терял. Филипа распяли точно так же, как священники иудейского Синедриона распяли Христа две с лишним тысячи лет назад. Он не верил, что они зайдут так далеко.
Развивая аналогию между правлением Конгресса и Синедрионом, подчеркивая их характерную особенность — стремление к сохранению верховной власти за счет устранения тех, чья мысль отличается от общепринятых стандартов, Филип предвкушал известность, быть может, настоящую славу. Он не ждал тюремного заключения, суда, приговора, не мог вообразить, что приговором за политическое преступление станет средство бесчеловечной изобретательности, вытеснившее виселицу, газовую камеру и электрический стул — Камера анабиоза, известная в народе как Морозильник.
Он недооценил силу собственного пера и силу политиков, против которых направил обвинения. Забыл, что тоталитарные правительства вечно ищут козлов отпущения, тех, кого можно примерно наказать — небогатых, невлиятельных и желательно из профессии, которую народ недолюбливает. К примеру, малоизвестного политического философа.
Филип об этом забыл, но пришлось вспомнить. Унылым апрельским утром он услышал, как марионеточный судья скрипуче тянет: «Сто лет анабиоза за подрывные действия против законного правительства, с 14 сентября 2046 года по 14 сентября 2146 года, без права досрочного освобождения: система защиты Камеры будет включена, и любая попытка будущих властей уменьшить указанный срок приведет к немедленной гибели заключенного…».
Месяцы между апрелем и сентябрем пролетели со скоростью света. Миранда навещала узника каждый день, и они старались вместить всю оставшуюся жизнь в краткие секунды, в драгоценные моменты, которые утекали сквозь пальцы. В мае отпраздновали день рождения Филипа, а в июле — Миранды. Отметили одинаково — тихое «с днем рожденья, любовь моя» да поцелуй украдкой, за спиной вездесущего охранника.