И все время он видел в ее глазах слова, которые она отчаянно желала произнести и не могла: «Я буду ждать, любимый». Конечно, ждала бы, с радостью ждала, если б могла… Только никому не дано прождать сотню лет, как бы он ни любил, каким бы верным ни был.
В самый последний миг Филип вновь увидел, как эти слова трепещут на ее губах, и понял, как тяжела невозможность высказать их вслух. Боль исказила мягкие черты юного лица Миранды, отразилась в изгибе чуткого рта. Вкус этой боли он почувствовал в прощальном поцелуе — муку, отчаяние, безнадежность. Словно одеревенев, он стоял у лифта между стражниками и не мог плакать — слезы не облегчили бы его сердца. Не мог улыбнуться — губы закаменели, скулы и челюсть стали гранитом.
Лицо Миранды было последним, что он увидел перед тем, как двери лифта захлопнулись. За ее спиной, в окне, за безжалостными стальными прутьями виднелся кусочек голубого сентябрьского неба, похожего на ее глаза. Такой он и вспоминал ее, спускаясь на подземный уровень и шагая по холодному сырому коридору к криогенной камере…
Век диктатуры, личной или коллективной, всегда краток. Крепнущая тирания той эпохи стала не более чем уродливым воспоминанием. Двигатель Суэйка удушил ее, не дал распуститься до конца. Человеческие страхи увяли, когда люди дотянулись до звезд, а без эксплуатации страхов диктатура выжить не способна.
Но вред может пережить того, кто его причинил. И коль скоро эта аксиома была верна до появления Морозильника, то теперь она верна вдвойне. Морозильник привел Человека прямиком в греческую трагедию.
Филип зажег сигарету. Яркое пламя потревожило черные тени улицы. Он вдруг с испугом понял, что настала ночь, глянул между деревьев на небо и увидел первую звезду.
Он встал. Дорога шла под уклон. Все больше звезд появлялось на небе, тускло освещая древний асфальт. Ночной ветер шептал в кронах деревьев, шуршал в диком бурьяне, заполонившем когда-то аккуратные газоны, постукивал рахитичными ставнями…
Вид дома только растревожит душевную рану, но эту боль надо вынести: пока его нога не переступит родного порога, возвращение не состоится. Дойдя до Мэйпл-стрит, Филип свернул с тротуара и начал медленно продираться сквозь буйные заросли живой изгороди. На секунду ему показалось, что где-то в конце улицы мелькнул свет… но это вряд ли.
Конечно, дом мог и не сохраниться за сто лет — слишком уж долгий срок, — а если и уцелел, то изменился до неузнаваемости, почти разрушился…
Однако дом стоял и даже совсем не изменился. Он был точь-в-точь таким, как век назад, и в окне гостиной горел свет!
Филип неподвижно стоял на разрушенной улице. «Да нет же, — сказал он себе, — этого не может быть, почудилось. Ни за что не поверю, пока не дотронусь, пока не ощупаю гладкое дерево, не ступлю на этот пол». Он двинулся по узкой дорожке. Газон был аккуратно подстрижен, а у фасада росли две юные катальпы — землю вокруг стволов недавно вскопали. Филип поднялся на зарешеченную веранду, и твердые ступеньки отразили звук его шагов.
Он тронул сенсорный замок на двери кончиком правого пальца, и дверь послушно распахнулась, затем мягко захлопнулась за его спиной. Розовато-серая мягкая мебель в гостиной идеально сочеталась с такими же шторами. В открытом камине тлели сосновые поленья. Знакомые книги ровными рядами стояли на встроенных полках по сторонам, а на каминной доске лежали Мирандины безделушки.
Его легкое кресло было придвинуто к огню, шлепанцы ожидали рядом на полу. На столике лежала его любимая трубка и коробка лучшего табака. На подлокотнике кресла — новый экземпляр «Синедриона». Филип застыл на пороге, у него перехватило дыхание. Потом силой заставил себя упорядочить мысленный хаос и увидеть комнату такой, как она есть, а не такой, какой хочется видеть.
Лампа на окне была похожа на ту, что Миранда купила сто лет назад, но только похожа. И мебель очень походила на ту, что стояла тогда, но не совсем. Со шторами та же история. Материал, дизайн — везде маленькие отличия, если присмотреться, можно заметить. Всюду копии — и кресло, и трубка, и шлепанцы, и книга. Камин и тот отличался: кирпичи не такие, положены иначе, каминная доска другая. А безделушки на ней…
Он сдержал всхлип, шагнув ближе. Это не копии. Самые настоящие — и время их не пощадило. Трещины, патина. Словно старые детские игрушки, найденные на чердаке в дождливый день…
Книги тоже настоящие. Раскрыв одну, Филип бережно перелистал хрупкие пожелтевшие страницы…
А потом увидел дневник.
Руки дрожали. В глаза бросился знакомый почерк. Колени подкосились, Филип осел в кресло.
Первая запись была датирована 15-м сентября 2146 года…
Я спускалась по ступенькам, каменным плитам ступенек, ведущим в могилу, где людей хоронят заживо.
Я шла по улицам, таким странным улицам, мимо сотен равнодушных людей, и постепенно осознавала: идут часы, бегут минуты, вспыхивают секунды, и каждая секунда — невыносимая боль, каждая минута — медленная агония, каждый час — вечность, погребающая под своей тяжестью…
Не знаю, как очутилась в космопорте. Наверное, Господь привел меня туда. Но в тот миг, когда я увидела сверкающие шпили новых кораблей, устремленные в сентябрьское небо, все, что я читала о двигателе Суэйка, всплыло в памяти, и я знала теперь выход!
Часы в движении идут медленнее, чем те, которые покоятся. При обычной скорости разница почти незаметна, но вблизи скорости света она огромна.
Двигатель Суэйка разгоняет корабль почти до скорости света, такой, при котором и судно, и люди еще не превращаются в сгусток чистой энергии.
Часы на корабле, оборудованном таким двигателем, почти не идут…
Не осмеливаясь поверить, Филип перевернул страницу…
18 сентября 2146 года. Они говорят про два года! Два моих драгоценных года нужно потратить на то, чтобы стать стюардессой космического корабля! Но другого пути нет, и заявление уже подано. Я знаю, они его примут: столько людей летит к звездам, им нужны…
Руки ходили ходуном, страницы убегали из-под пальцев, дни, месяцы, годы стремительно мчались… Наконец он остановил их…
3 июня 2072 года (Сириус 41). Я смотрю на часы во время полета, и они добры. Но когда мы прилетаем, верх берут стационарные часы — а они злые.
Ждать в каком-то убогом порту обратного полета, считать каждую минуту, возмущаясь бесполезной тратой. За десятилетия минуты складываются в месяцы и годы. Что, если даже так я стану слишком, слишком старой?!
Страницы вновь вырвались на свободу, он судорожно их остановил…
9 февраля 2081 года. Сегодня пришло официальное извещение: меня приняли в команду корабля, летящего на Арктур! Я в каком-то диком восторге, мечтаю и планирую, ведь я могу, могу мечтать! Теперь я знаю, что смогу увидеть моего любимого, в моих волосах будет белая гардения, и я буду пахнуть так, как он любит, а наш дом восстановят, и все вещи тоже — о, целых 65 лет в запасе! — и когда любимый выйдет на свободу, я буду там ждать его, смогу обнять его, и пусть я уже буду старше, но ведь не совсем старухой! И одинокие годы меж звезд не будут потеряны зря…
Ведь у меня только он — единственный! И другого никогда не будет.
Слова расплывались перед глазами, и Филип позволил дневнику выпасть из рук.
— Миранда, — позвал он шепотом.
Встал.
— Миранда…
Тишина в доме.
— Миранда! Миранда!
Нет ответа. Он пошел в спальню. Такая же, как сто лет назад, только пустая. Без Миранды.
Филип вернулся в гостиную, прошел на кухню. И кухня была та же, но без Миранды. Он включил свет: фарфоровая мойка, отделанная хромом духовка, белые шкафчики, сверкающий рабочий столик…
Ручное зеркальце на столике, рядом — помятый цветок гардении. Прохладный, нежный. Он поднес гардению к носу и вдохнул свежий аромат. Но был и другой запах, нежный, цветочный. Любимые духи Миранды.
Задыхаясь, он побежал прочь из дома, в темноту. Вдалеке и в самом деле огонек, и Филип двинулся к нему на заплетающихся ногах. Здание клуба вырастало из тьмы, и огонек рассыпался на множество огней, которые превратились в яркие окна. Откуда-то донесся звук работающего электрогенератора.
Филип шел по ступенькам, и годы таяли. Ужина за 77 центов, конечно, не предлагалось, и холл, хоть и перестроенный, был уже древним.
Но там была Миранда!
Миранда за пустым столиком. Плачущая Миранда. Повзрослевшая, с морщинками там, где их не было раньше, — но легкими, восхитительными…
Он понял, отчего она не встретила его у дверей Морозильника. Бедняжка! Она боялась, что время все-таки не пощадило ее. Решила ждать его здесь, потому что знала: любимый вернется. Наверняка слышала шум поезда, чувствовала его приближение…
Он вдруг вспомнил зеркало и погибшую гардению.
Глупая, милая девочка… Глаза заволок туман, по щекам побежали слезы. Он вошел, она шагнула навстречу. Ее лицо сияло новой красотой. Богиня посреди комнаты, зрелая богиня, без капли былой неуклюжести: все детское затерялось где-то на звездной дороге. Его богиня, чудо в его руках, теплая, тесно прижавшаяся. Темные волосы рассыпались по его лицу, нежный голос шептал на ухо, проникая сквозь годы, сквозь бесконечность и время: «Добро пожаловать, любимый. Добро пожаловать домой».
ДАР МИЛОСЕРДИЯ
В конце концов романтики оказались правы. Когда-то на Марсе существовала жизнь, и память о былом великолепии, погребенном под ржаво-красными песками, еще витает немым призраком над мертвыми городами и голубыми каналами. На Марсе есть высохшие моря, разрушенные эрозией холмы и даже атмосфера, пусть бедная кислородом, но, если очень нужно, вполне сносная.
Один из городов сохранился лучше других, и капитан Фаррелл посадил спасательную шлюпку на его главной площади. Экипаж — лейтенант Таннер, лейтенант Биннс и капитан — разглядывал таинственные здания, торчащие розовыми утесами в безоблачное багряное небо. Стекляйные листья хрустальных деревьев, стоящих по обочинам улиц, вымощенных белым камнем, позванивали на ветру.