Тут марсианин присел и зачерпнул рукой горсть темнокрасной земли.
— Теперь мы землепашцы, сенир. Живем как можно ближе к земле. Выбравшись из тоннелей, мы смиренно приняли наше наследие — землю.
— Но ведь башни… — попытался возразить Тортон.
— Да-да, сенир. Башни сохранились. Только башни и песок. У каждого правила есть исключение, но редко встретишь правило, доказательство которого было бы столь же безжалостно… Когда посреди пустоши мы увидели эти башни, мы поняли, что никогда больше не возведем ни городов, ни зданий.
— Но в чем причина?
Марсианин указал на противоположный берег. С горных вершин уже начала спускаться тьма, по желтому морю кукурузы поползли тени. Башни стояли, как всегда, бледные, холодные и одинокие. Город у их подножия окрасился разноцветными огнями карнавала.
— Посмотрите внимательно, сенир. Прочитайте еще раз. Неужели непонятно?
— Я вижу четыре гигантские буквы вашей азбуки, в которых увековечено имя мастера, их создавшего.
— Мастера?
— Разумеется. То, что он построил башни в форме собственного имени, ничуть не умаляет его гениальность. Всем великим мастерам свойственно честолюбие, а Кветенестель, безусловно, великий мастер. То, что башни стали единственным сооружением, пережившим бури, лишь подтверждает его величие.
Марсианин смотрел на Тортона с недоумением.
— Сенир, я, кажется, запамятовал, что вы не знакомы с нашей историей и не знаете нашего языка… Позвольте узнать, зачем вы приехали на Марс? — неожиданно спросил он.
Тортон удивился вопросу. Внезапная перемена темы смутила его, и он ответил, не подумав:
— Я приехал, чтобы увезти что-нибудь с собой.
— Благодарю за ответ, сенир.
— Погодите, вы не поняли, — сказал Тортон. — Не в буквальном смысле. Это не значит, что я хочу забрать что-то, что можно положить в карман, привезти домой и положить на каминную полку. Это нечто другое…
— Я вас понял, сенир. Вы хотите увезти что-то с собой. То, что сделает дорогу домой легче. Вам нужны воспоминания, которые не потускнеют со временем и останутся яркими до скончания ваших дней. То, что поможет в минуты сомнений, духовная опора, которую не может дать ваша цивилизация.
Марсианин опустил взгляд на красную землю в своей тонкой руке:
— Это нужно нам всем, сенир.
Он снова посмотрел на Тортона:
— Я горд, что наш скромный народ смог быть вам полезен.
Медленно поднявшись, он широко повел рукой:
— Башни Кветенестеля! Возьмите их, сенир. Как сказано в вашем путеводителе, Кветенестель был великим мастером. Когда, глядя на его шедевр, мы не хотим ничего больше строить, то лишь потому, что стыдимся своих неуклюжих рук. Мы боимся, что даже лучшие наши работы не смогут тягаться с творением великого мастера.
Марсианин поклонился.
— Еще раз простите за беспокойство, — сказал он. — Я лишь направлялся к моему батикено, когда увидел вас. Благодарю вас за время, любезно потраченное на беседу со мной. А теперь, квис сан форуита. Прощайте.
Он повернулся и побрел вверх по склону к тропинке.
— Постойте! — окликнул Тортон, вставая на ноги. Ему вдруг стало не по себе. Казалось, он упустил что-то очень важное. Но марсианин не остановился. Он поднялся на дорогу и вскоре растворился в густеющих сумерках.
Тортон собрался уже пойти следом, но тут пронзительный гудок катера возвестил, что с карнавала возвращается его семья.
Он дождался прибытия катера и помог жене и сыну подняться на берег. Чувство одиночества отступило, а с ним и остатки сомнений. Он взял жену и сына за руки и вместе с остальными туристами направился к веренице аккуратных сборных коттеджей.
Позади карнавал все еще озарял ночь буйством красок. И стоило Тортону обернуться, как яркий свет заиграл на гигантских гласных и согласных башен Кветенестеля, алым цветом выжигая на фоне звездной марсианской ночи имя их создателя.
Тортон почувствовал умиротворение. В нем проснулась уверенность в завтрашнем дне. Дни отпуска не прошли напрасно: он получил свою духовную опору.
На этом все могло и закончиться, и Тортон наверняка бы справился с томительным ожиданием следующего отпуска. Он со спокойствием и хладнокровием вынес бы все тяготы цивилизованной жизни. Но он был любознателен, а глубоко-глубоко в душе у него таилось крошечное зернышко сомнения.
Не прошло и двух месяцев с его возвращения домой, как «Историческое общество Трех планет» объявило об открытии библиотеки марсианских микрофильмов в Малом Нью-Йорке. Тортон провел целую неделю в борьбе с самим собой. Он выдумывал сотни причин, по которым просмотр трехмерных фильмов в тесной комнатушке и прослушивание аудиозаписей о планете, которую он видел своими глазами, будет пустой тратой времени.
— Что нового я могу там узнать? — вновь и вновь спрашивал он себя. — Я же был на Марсе!
В длинной узкой комнате, где хранились материалы на буквы А и Б, девушка-библиоспециалист спросила его:
— Какая тема вас интересует, сэр?
Тортон замялся.
— Башни… — начал он, но не смог найти в себе силы продолжить.
— А-а-а, башни Кветенестеля, — улыбнулась девушка. — Присядьте, пожалуйста.
Тортон вспотел. Он так ерзал, что саморегулирующееся кресло так и не смогло принять форму, соответствующую его позе. Свет погас, и на трехмерном экране появилась синяя гладь канала, а следом и хрустальные башни. Лиловое небо выглядывало из-за украшающих их резных фигур.
Нахлынуло чувство ностальгии, Тортон почувствовал, что комната, да и вся Земля, если на то пошло, стала для него слишком тесной. Ему захотелось встать и улететь, пробежаться по травянистому берегу канала, нырнуть в синие волны и размашистыми гребками плыть к волшебным башням, ждущим на другом берегу.
«Башни Кветенестеля, — доносился из динамика ровный голос рассказчика, — представляют сбой яркий пример марсианского массового искусства конца эпохи старого модерна. Прежде считавшиеся попыткой архитектора-романтика по имени Кветенестель обессмертить свое имя в гигантских буквах, выстроенных вдоль Суриульского канала, башни, на самом, деле являются примером экстравагантной и изобретательной рекламы крупной марсианской винодельни «Вина Кветенестеля». При ближайшем рассмотрении башни имеют поразительное сходство с неоновыми вывесками, использовавшимися на Земле в XX столетии для рекламы аналогичных продуктов».
— Что-нибудь не так, сэр?
Он и сам не заметил, как вскочил на ноги:
— Нет-нет, все хорошо.
Тортон с трудом отыскал дверь, ведущую в коридор. Добрался до лифта и спустился на первый этаж…
Они выбрались из темных нор и увидели покрытые песком развалины своих городов. На планете не осталось ничего, кроме башен, увековечивших марку вина, что марсиане пили веками, любуясь творениями рукотворной цивилизации…
Он вышел на улицу. Ноябрьское солнце тускло светило над головой. Глазам предстала гладкая улица с рядами высоких белых зданий и толпы снующих по ней людей. Тортон содрогнулся.
ШКОЛА ИЗ КРАСНОГО КИРПИЧА
Ронни держался подальше от городов. Он обходил их стороной, делая широкий крюк, и через несколько миль возвращался на железнодорожные пути. Города совсем не походили на деревню, которую он искал, — яркие и современные, с белыми улицами и быстрыми машинами, с трубами заводов и фабрик. Совсем не то, что тихая старая деревня в долине с сельскими домами, тенистыми улочками и маленькой школой из красного кирпича.
На окраине деревни была уютная кленовая роща, через которую вился ручей. Ронни очень хорошо его помнил. Летом он много раз переходил вброд ручей, зимой катался там на коньках, а осенью любил смотреть, как разноцветные кленовые листья, будто корабли лилипутов, плывут вниз по течению к морю.
Ронни не сомневался, что сможет найти долину, но рельсы тянулись все дальше и дальше, через поля, холмы, леса, а ее все не было. Уж не ошибся ли он, может, блестящие рельсы, вдоль которых он бредет день за днем, совсем не те, по которым детский поезд привез его в город к родителям?
И вовсе не бежит он из дома! Стерильная трехкомнатная квартира, где он прожил месяц, совсем не его дом, а встретившие его на шумном вокзале мужчина и женщина с бледными лицами — не его родители.
Его настоящий дом — в долине, на краю деревни, он старый и просторный, а настоящие родители — Нора и Джим, потому что они заботились о нем всю его жизнь. Они никогда не называли себя так, ну и что?.. Пусть даже они посадили его сонного на детский поезд и отправили в город к той бледной парочке самозванцев.
По вечерам, когда тени подступали к костру, он вспоминал Нору, Джима и деревню, но чаще всего думал о мисс Смит, учительнице из маленькой деревенской школы. Мысли о ней придавали храбрости, и мальчик, ничуть не тревожась, засыпал на траве под летними звездами.
На четвертый день пришлось позавтракать последней питательной таблеткой, украденной у родителей. Теперь найти долину требовалось как можно скорее, и он поспешил вдоль путей, высматривая знакомые ориентиры — дерево, холмик или серебристый отблеск ручья. Он ни разу не покидал долину, пока не попал в детский поезд, и он не знал, как она выглядит снаружи, но был уверен, что непременно узнает ее.
За этот месяц его ноги окрепли, голова почти не кружилась. Дневной свет больше не резал глаза, позволяя подолгу смотреть в голубое небо и на яркую зелень вокруг.
Солнце клонилось к закату, когда вдали вдруг послышался пронзительный гудок. Сердце заколотилось от волнения. Детский поезд! Значит, он на правильном пути, и долина где-то рядом.
Мальчик укрылся в зарослях у подножия насыпи и впился взглядом в мелькающие вагоны. Полулежа в своих креслах-кроватях, дети выглядывали из окон. Совсем недавно он вот так же проснулся в поезде и с удивлением и страхом, болезненно моргая, таращился на незнакомый пейзаж.
Неужели он был таким же бледным, как эти дети? Таким же осунувшимся, болезненным? Может быть, это из-за жизни в долине? Нет, его ноги никогда прежде не были слабыми, да и глаза не беспокоили. В той деревенской школе из красного кирпича он видел все, что писали на доске, и без труда читал учебники. Очень хорошо читал. Сколько раз мисс Смит гладила его по плечу и называла лучшим учеником!