Денни выпятил грудь и сказал:
— Я придумал игру. Классная игра! Давай искать в горах многоголосого великана! Идем, здесь нас никто не остановит!
Гвен опешила.
— Но нам туда нельзя! — воскликнула она.
— Еще как можно! Его нетрудно найти, я знаю. Отец утром сказал, что великану пора выйти из пещер и спеть свои песни.
Они стояли на белом снегу равнины, жались друг к другу и всматривались в выветренные обрывы и крошащиеся скалы. Похожая на башню вершина горы уходила высоко в темнеющее небо.
— А почему он не поет летом? — спросила Гвен. — Зачем ждет первого снега?
— Не знаю. — Денни по-детски сосредоточенно сдвинул брови. — Наверное, просто не любит лето. Или не может петь, пока не похолодает и не выпадет снег. Пойдем, поищем его.
— Мне страшно.
— Тебе всегда страшно! Ладно, пойду один.
И он уверенно зашагал к горе, зачерпывая мокасинами снег и вздымая белые облачка. Гвен смотрела вслед другу. Внезапно ее охватило чувство полного одиночества, острое осознание пустоты гор, унылого однообразия равнины и отдаленности леса.
— Подожди! — крикнула она.
Денни замедлил шаг, давая возможность догнать его.
— Не бойся, — сказал он ободряюще и взял ее ледяные пальцы в свои. — Он выйдет из пещеры, и мы сразу спрячемся. Он такой огромный, а мы такие маленькие — он нас не заметит.
— А наш староста? Вдруг он узнает, что мы ходили сюда? Он запретил ходить в Полые горы всем, даже своим помощникам. Даже великим охотникам.
— Ты разболтаешь ему?
— Нет.
— Тогда откуда он узнает?
Гвен не ответила. Они шли рядом, соприкасаясь худыми плечами. Заметно похолодало. Пар изо рта вылетал маленькими облачками, снег хрустел под ногами. Мрачные вершины отдаленных гор неясно маячили вверху, пронзительно-белые в лучах заката.
Перебравшись через груду камней у основания скал, они оказались у входа в узкое ущелье. Ноздреватые отвесные стены выглядели устрашающе. Многоярусные отверстия пещер, в которых давным-давно жило древнее племя, зловеще уставились на детей.
Гвен отставала, и Денни почти тащил ее по кучам камня и искореженного металла, загромождающим дно ущелья.
На камнях были странные отметины. Случайно они столкнули с вершины кучи один из камней, и тот покатился вниз, быстро освобождаясь от налипшего снега. Камень напомнил Гвен человеческое лицо — с неровными выщербленными отверстиями вместо глаз и безгубой пародией на рот. Она вздрогнула и крепче сжала руку Денни. С пугающими подробностями вспомнились истории, рассказанные помощниками старосты у догорающего костра. Предания о первозданном племени и о разгневанном СиДи. СиДи появился после Большой Вспышки и поразил племя Болезнью. Потом изгнал племя из Полых гор в леса. Выбрав здоровых людей, он назначил их старостами, затем выбрал почти здоровых и назначил их помощниками старост. А потом создал многоголосого великана и поручил ему охранять горы, чтобы племя не могло вернуться назад.
Дети вышли на участок, где ущелье, по которому они шли, пересекалось с другим. Денни остановился, осматриваясь. Тишина была почти осязаема, тяжелой пеленой ложилась на горы и переполняла темные ущелья.
— Давай вернемся, — попросила Гвен.
— Нет, — твердо сказал Денни. Но он продолжал стоять в тени скалы, как будто не решался пойти вперед.
— А что если староста хватится?
— Он не заметит, что нас нет!
— А ты не боишься, что мы заблудимся?
Денни ответил не сразу. Он с тревогой взглянул на бесстрастные скалы, на темное, равнодушное небо, прислушался к мертвой тишине.
— Будем держаться этого ущелья, — сказал он наконец. — Тогда не заблудимся. Идем!
Гвен неохотно подчинилась. Они двинулись дальше, перебираясь через кучи щебня, которые становились все выше. Продолжало холодать, холод закрадывался под тонкие накидки из оленьих шкур, проникал сквозь мягкие подошвы мокасин. Внезапно ущелье расширилось, и отвесные скалы будто выросли до неба. Бесконечные ряды мрачных пещерных глазниц уходили вверх и терялись в темноте.
Они ускорили шаг. Высота скал уменьшилась, и вскоре дети вышли из ущелья. Теперь все пространство перед ними занимала огромная вогнутая чаша, окруженная грудами камня и металла.
Гвен и Денни замерли, заворожено разглядывая картину разрушения. Совсем стемнело, и они едва различали дальний край чаши — неровную линию раздробленных вершин, смутно вырисовывающуюся в бледном сиянии восходящей луны.
— Место Большой Вспышки, — прошептала Гвен.
— Знаю, — выдохнул Денни. — Наверное, нам… пора возвращаться.
— Да, и побыстрее. Мне страшно, Денни.
— Не бойся. Просто… — Он замолчал, стараясь подавить собственный страх, чтобы тот не прорвался в голосе. — Просто горы большие. Огромные. Вот и все. А великана нам не найти. Хоть тысячу лет ищи.
Они пошли назад по своим следам. За спиной у них всходила луна, заливая горы мертвенным светом. Контуры скал неуловимо изменились, превратившись в бледные карикатуры. Их жутковатые глаза пристально смотрели из темноты похожих на глазницы отверстий.
Свет и тень сменяли друг друга. Дети оступались и падали, поднимались, снова поскальзывались и падали. Преследуемые страхом, они почти бежали. Карабкались на груды породы, скатывались вниз. И ни разу не остановились — пока не услышали голос великана. Тогда они замерли — окаменели от ужаса, словно статуи.
Казалось, голос исходит отовсюду. Как будто множество голосов сливается в один — мультитональный, резонирующий, величественный. Он накатывал, отступал и снова накатывал, словно волны океана.
Вцепившись друг в друга, дети вслушивались в голос. Их лица побелели от страха и холода. Они обреченно ждали появления великана, стараясь уловить приближающийся гром шагов. А голос тем временем сплетал узоры из вибрирующих прядей звука, гуляющего по ущельям и пещерам, вокруг вершин и скал. И вот наконец достиг апогея, наполнив до краев горы и всю ночь. Страшно, но невероятно красиво.
Дети ждали, но великан не появлялся. Они старались различить звук его шагов, но слышали только голос. Через некоторое время они очнулись и помчались дальше: по ущелью к равнине, спасаясь от древнего племени из легенды: а вдруг оно там, вдруг начнется переполох? И оступались на предательски подвижных камнях, которые порой оказывались не камнями, а человеческими черепами.
Равнина лежала мертвенно-бледная в лунном свете. Держась за руки, Денни и Гвен бежали в сторону смутных очертаний темного леса. Чем дальше они убегали от гор, тем тише становился голос великана, а вместе с ним уходил и страх. Потом рваный край облака наполз на луну, и бесформенная тень поглотила равнину.
Страх охватил их снова, и они еще быстрее помчались сквозь ночь. Добежав до деревьев, с облегчением повалились на мягкий снег и долго лежали не шевелясь. Когда дыхание успокоилось, они залезли на нижние ветки, шустро добрались до верхних террас и повернули туда, где на больших деревьях прочно и надежно держались дома племени…
Потом начался снегопад. Снег тихо опускался на равнину, мягко падал на обнаженные горы.
— Радуйся, мир! — запел чей-то голос.
— Тихая ночь, святая ночь…
— О малый город Вифлеем!..
Снег пеленал горы. Укутывал расколотые вершины, укрывал раскрошенные скалы, заполнял расщелины, прятал под собой кучи щебня и мусора на дне ущелий.
А голос пел сквозь густо падающий снег:
— И на земле мир, в человеках благоволение…
— Господь велит: не унывайте, пусть ничто вас не тревожит..
Но вот голос стих. Древняя громкоговорящая система с термостатическим управлением, просыпающаяся при понижении температуры, завершила цикл записанных рождественских гимнов. И в мире не осталось ничего, только снег и тишина.
Глубокий хрусткий снег и торжественная тишина.
ПРОЕКТ «ПИЛИГРИМ»
Глава 1
— Я хотел бы жениться.
Сотрудница Министерства бракосочетаний, одетая в простое шерстяное платье с накрахмаленным отложным воротником, вставила бланк заявления в диктограф.
— Ваше имя и номер?
— Роджер Бартлетт. 14479201 Б.
— Дата рождения?
— 17 января 2122 года.
— Ваша должность, мистер Бартлетт?
— Старший смотритель кладбища «Кадиллак».
Девушка подняла голову. Светло-голубые глаза, каштановые волосы зачесаны в тугой шиньон. Круглое, почти детское личико.
— Правда? Это не у вас вандалы недавно могилы раскопали?
— Нет, не у нас.
— Ну и хорошо. Совести нет у этих вурдалаков! Как можно грабить и осквернять священные автомогилы?!
Ее голос звучал искренне, но мне все равно почудилось, что она подшучивает надо мной. Ума не приложу, зачем — ведь знать, что я лгу, она не могла.
— Когда-нибудь они попадутся, и им придется копать могилу для себя, — решительно заявил я.
Девушка отвела взгляд — как показалось, чересчур быстро.
— Предыдущее место работы?
— Владения «Форда».
Чем дольше я смотрел на нее, тем больше она мне нравилась. Первое впечатление оказалось обманчивым; в ее фигуре не было ничего детского, и даже строгое платье не скрывало полную грудь и изгибы талии и плеч.
Почему-то, глядя на нее, я вспомнил пейзаж, виденный на тайной выставке. Не из интереса к искусству, а скорее, от скуки я забрел в тот мрачный угрюмый подвал, но, едва зайдя внутрь, оказался заворожен той картиной. Называлась она «Пейзаж двадцатого века».
На переднем плане текла синяя река, за которой простирался цветущий луг, плавно переходивший в невысокие лесистые холмики. На горизонте возвышались белые громады кучевых облаков, а в небе одинокой точкой гордо парила птица.
Такого пейзажа не увидишь в двадцать втором веке. Не знаю, почему облик девушки напомнил мне о нем, но именно эта картина встала у меня перед глазами здесь, в шумном отделении Министерства бракосочетаний, среди колонн, стоявших вокруг будто окаменелые стволы обезглавленного леса.
— Мистер Бартлетт, попробуйте описать в нескольких словах, какая жена вам нужна.
Я чуть было не ответил, что не надо мне никакой жены, и единственной причиной, заставившей меня прийти сюда, было то, что мне скоро тридцать и вчера я получил повестку, требующую явиться в Министерство бракосочетаний и выполнить свой гражданский долг. Но сдержался. Какой толк в том, чтобы оспаривать постановление министерства?
Но сдаваться просто так я тоже не собирался. Поэтому сказал:
— Жена, которая мне нужна, наверняка не имеет ничего общего с той, что мне достанется.
— Наши сознательные желания являются совершенной противоположностью подсознательным желаниям, мистер Бартлетт. Истинная польза Брачного Интегратора в том, что пары подбираются согласно подсознательным желаниям. Тем не менее, все, что вы готовы сообщить, будет занесено в анкету и может повлиять на итоговый вердикт.
— Тогда я не знаю, что сказать, — ответил я.
И это была чистая правда. За двадцать девять лет одиночества мое половое влечение полностью атрофировалось. Женщин для меня не существовало — во всяком случае, до сегодняшнего утра.
Я огляделся в поисках вдохновения. В огромном помещении, казалось, нельзя было шагу ступить, чтобы не наткнуться на стол или одного из сотрудников. То там, то тут виднелись серые и черные платья секретарш. По соседству располагалась штаб-квартира Брачной полиции, и в нескольких метрах от меня за угловатым мраморным столом сидел тощий инспектор.
Серый мундир был ему явно велик. Вероятно, он постился: впалые щеки, тонкие бескровные губы. Длинный острый нос выделялся на узком лице, отчего инспектор выглядел унылым и голодным. А угрюмые, глубоко посаженные глаза лишь подчеркивали это впечатление.
Неожиданно я понял, что эти глаза уставились прямо на меня.
Ума не приложу, чем я мог привлечь его внимание. На мне был вполне традиционный камзол, а черную широкополую шляпу я по всем правилам снял при входе и теперь держал в руках. Ростом я выше среднего, но в глаза это не бросается, а если светлые волосы и серые глаза плохо сочетаются со строгостью костюма, то не меня в этом винить. Тем не менее, что-то в моем облике не нравилось инспектору. В его взгляде явно читалось неодобрение.
— Совсем никаких идей, мистер Бартлетт?
Смотреть в голубые глаза девушки было куда приятнее, нежели в мрачные карие глаза инспектора. Все равно что после «Потерянного рая» Мильтона прочитать его раннее беспечное «L'Allegro». Долгожданная подсказка нашлась на расстоянии протянутой руки.
— Голубые глаза, — сказал я. — Хочу, чтобы у нее были голубые глаза. Каштановые волосы. Круглое, пухленькое личико и плечи, которые выглядят красиво даже в строгом шерстяном платье с отложным воротником.
Я заметил, как краска прилила к щекам девушки, а на бледном виске запульсировала жилка. Но она лишь задала следующий вопрос:
— Что-нибудь еще? Быть может, какие-то черты характера, помимо внешних данных?
— Разумеется.
Я понимал, что моя наглость переходит все границы морали, законодательно закрепленной в эпоху Покаяния. Столь безрассудных поступков я еще не совершал. Сосредоточившись на обворожительном лице девушки, я тихим голосом — на случай, если инспектор развесил уши — начал перечислять:
— У нее должен быть весьма утонченный вкус, она должна быть хорошо знакома с пятью священными книгами — и, возможно, с парой-тройкой запрещенных. Мне также хотелось бы, чтобы она любила детей и хотела иметь троих или даже четверых, а не одного после долгих уговоров. А самое главное — она не должна допускать, чтобы у мужчин рядом с ней возникали лишние мысли. Ни словом, ни делом, ни прибегая к защите закона, а просто оставаясь собой — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.
Розовые щечки налились румянцем.
— Это все, мистер Бартлетт?
Я вздохнул. От моего безрассудства не было никакого толку.
— Да.
Девушка вынула анкету из диктографа и сделала на ней пометки.
— Я удалила ваше упоминание запрещенных книг, — сказала она, подняв голову. — Дойди это до администрации, вам бы грозило до двух лет в Чистилище. Следует разумнее выбирать слова, мистер Бартлетт.
Я и думать забыл о машинке, которая, пощелкивая, скрупулезно записывала мои слова. Непозволительная глупость.
— Благодарю, — промямлил я.
— На втором этаже вас обследует преподобный психиатр. Приемная вверх по лестнице.
Я собрался было уходить, но остановился. Уж не знаю почему, но я не мог так просто уйти.
— Простите…
— Да?
— Я рассказал вам так много о себе, но о вас мне не известно ничего. Даже имени не знаю.
Голубые глаза девушки будто превратились в ледяные озера, но тут же оттаяли. На губах расцвела улыбка, озарив лицо солнечным светом.
— Джулия. Джулия Прентис.
— Очень рад знакомству, — сказал я.
— Взаимно, мистер Бартлетт. А теперь, пожалуйста, не задерживайте очередь.
Очередь и впрямь была длинной. Я угрюмо проследовал мимо, ненавидя этих людей, себя, общество, которое запрещало мне самому выбирать себе пару, но более всего ненавидя механическую сваху, прозванную в народе «Большим Купидоном», которая сделает этот выбор за меня.
У подножия каменной лестницы я обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Джулию. Та уже беседовала со следующим заявителем, напрочь забыв обо мне.
Но кое-кто явно не забыл. Костлявый инспектор не сводил с меня глаз и, судя по их выражению, теперь по-настоящему меня презирал.
Почему? Неужели слышал мой разговор с Джулией? Вряд ли. Кругом стоял такой шум, что определить, кто именно говорит, было невозможно. К тому же я говорил достаточно тихо.
Или все-таки недостаточно? Как бы то ни было, он таращился на меня, как на завсегдатая ярмарки тщеславия, которому срочно нужно исповедаться. Может, подойти к нему и спросить дорогу к Небесному Граду?[21] Нет, не стоит. Подшучивать над сотрудниками Брачной полиции — не самая удачная мысль. А если шутка затрагивает одну из священных книг, то и до Чистилища недалеко.
Поэтому я отвернулся и начал подъем по лестнице, ведущей к обители преподобных психиатров.
Глава 2
Я покинул министерство уже поздним вечером. Солнце, красное и словно разбухшее от весенних пыльных бурь, почти скрылось за подъемниками станции переработки планктона, а небо утратило привычный медный блеск. Я поймал рикшу, забрался на пластиковое сиденье и, откинувшись, подставил лицо прохладному июньскому ветру.
Стук колес и ритмичный топот рикши тонули в уличном шуме. Здание Министерства бракосочетаний растаяло в густеющих сумерках. Мы миновали собор, маленькие окошки в его зубчатых башнях отливали красным в последних солнечных лучах. Осталась позади и громада Колизея, мрачная и молчаливая. Вдалеке в темном небе высились силуэты башен-ульев.
За Колизеем расположились дома священников. Чопорные фасады свысока глядели на меня узкими окнами. Я заерзал на сиденье. Чтение запрещенных книг позволило по-новому оценить эпоху Покаяния, но по ночам от этого крепче не спалось.
Я уже неоднократно предлагал свои услуги Литературной полиции. Порой мне везло, и меня назначали смотрителем книжной свалки. При любой возможности я стремился прочитать как можно больше и с нетерпением ждал очередной список книг. Пусть и ценой пребывания в Чистилище, но спасу от огня хотя бы несколько изданий.
Дома расступились, и мы въехали на шумную рыночную площадь. Повозки сновали взад-вперед, а торопливые прохожие то и дело лезли под колеса. Вечерний сумрак наполняло цоканье пластмассовых каблуков и шелест длинных юбок. В мире, где небо заслоняют гигантские ульи, даже ночной ветер не мог развеять спертый воздух цивилизации.
Рикша остановился перед моим ульем. Я расплатился стальным долларом и оставил от сдачи пластиковый четвертак на чай. Душу теснило гнетущее одиночество, неизбежное среди безликой толпы.
Я не жалел, что поселился в улье. Здесь было не хуже, чем в общежитии Ассоциации молодых христиан. Три комнаты, пусть и маленькие, все же лучше каморки, где я жил несколько лет после самоубийства родителей.
Когда-то давно, столетие назад или даже больше, ульи называли «многоквартирными домами». Проходы в ярд шириной сменились внушительными коридорами, вместо узких лесенок работали лифты, да и комнаты были куда просторнее. Все это было задолго до металлического кризиса и бума рождаемости, в период, вошедший в историю как «эпоха Расточительства».
Однако порицание нравов предков — малоприятное занятие. Вместо этого я задумался о грядущем браке, который, если повезет, положит одиночеству конец.
Какой будет моя жена? Если верить брошюре, пришедшей с повесткой, эта женщина будет идеальным партнером с эмоциональной, интеллектуальной и физической точки зрения. Эдакое олицетворение сформированного подсознанием божественного образа, полностью соответствующего моим стандартам женской красоты. Она станет выполнять все мои подсознательные желания. Одним словом — женщина, в которой я нуждался всю свою жалкую одинокую жизнь.
Я попытался представить ее. Выбросил лишние мысли из головы, стер все ненужные образы. Долго ждать не пришлось, и пустота вскоре начала заполняться. Перед глазами встал пейзаж из двадцатого века: на переднем плане синева реки, позади — зеленое море травы, поросшие лесом холмы, громады кучевых облаков и, наконец, одинокая птица в бескрайнем небе…
Я приготовил скромный ужин в тесной кухне, побрился и пошел в крошечную спаленку, чтобы переодеться в униформу смотрителя. Уже когда расчесывал свои длинные, до плеч, волосы, в дверь постучали.
Я подождал. Стук повторился. У меня мало знакомых в городе, за исключением разве что ребят из моей бригады. Однако едва ли кому-то из них захотелось меня навестить. Мы виделись на работе, и этого было достаточно. В таком случае, кто бы это мог быть?
Стук повторился, отчетливо выделяясь среди привычных шумов улья — глухого бряканья пластиковой посуды, ворчливых женских и грубых мужских голосов и детского плача. Я отложил расческу, вышел в прихожую, открыл дверь — и непроизвольно отпрянул.
Когда я видел инспектора Брачной полиции в Министерстве бракосочетаний, то не смог вполне оценить его габариты из-за того, что он сидел. Сейчас же, стоя, он выглядел ошеломляюще. Широкополая шляпа задевала потолок, свободная черная шинель не скрывала невероятную ширину плеч, а из рукавов торчали огромные костлявые руки. Инспектор был похож на голодного великана.
Пока я разглядывал его, инспектор снял шляпу, выудил из кармана шинели заляпанную пластиковую бляху и, сунув ее мне под нос, положил обратно.
— Инспектор Тэйг, — сказал он голосом столь же тонким и неприятным, как и его физиономия. — У меня к вам несколько вопросов, мистер Бартлетт.
Этот визит для меня был полной неожиданностью, потому я опешил. Но свои права все же не забыл.
— Я холост, и имею право не отвечать на ваши вопросы.
— Сегодня вы подали брачное заявление, а значит, уже не имеете. Супружеский кодекс приравнивает вас к женатым людям.
Инспектор решительно двинулся через порог. Я счел за лучшее посторониться. Тэйг закрыл за собой дверь и уселся на стул в прихожей. Его мрачный взгляд, казалось, сверлил меня.
— Мистер Бартлетт, скажите, вы согласны с основными постулатами брачного законодательства?
Я по-прежнему не был уверен, действует ли он согласно своим полномочиям, но решил не возражать. Мне была любопытна причина его визита.
— Разумеется, согласен, — ответил я.
— Значит, вы признаете, что принудительная моногамия — единственно верный ответ массовой полигамии, процветавшей в двадцатом веке и приведшей к полному краху института семьи в двадцать первом? Вы признаете, что необходимо беспрекословно следовать принципам супружеской верности? Что нельзя ставить под сомнение вычисления Брачного Интегратора, ибо они идеальны с эмоциональной, физической и интеллектуальной точки зрения…
— Да признаю, признаю, — нетерпеливо буркнул я. — Что вам еще надо?
— И что прелюбодеяние, — не останавливался Тэйг, — есть самое позорное преступление против общества, которое может проявляться различным образом — например, когда мужья, или будущие мужья с вожделением смотрят на женщин, не являющихся их женами либо будущими женами! Согласны вы с этим, мистер Бартлетт?!
— Послушайте, инспектор, я весь вечер провел у преподобного психиатра. Он знает о моих сексуальных предпочтениях куда больше меня самого. Если сомневаетесь в моей готовности к браку, прочтите его заключение.
— Психиатры морочат людям голову, — отрезал Тэйг. — У меня свои методы. Спрашиваю в последний раз. Мистер Бартлетт, вы действительно согласны с теми постулатами, что я только что изложил?
— Абсолютно! — подтвердил я.
— Тогда почему вы смотрели с вожделением на девушку, которая сегодня принимала ваше заявление?
Вопрос застал меня врасплох. Инспектор явно был фанатиком — и фанатичность полностью исказила его восприятие, заставляя видеть грех там, где греха не было. Джулия Прентис была из тех женщин, на которых невозможно смотреть с вожделением. Я вдруг понял, что именно это меня и привлекло.
Мои щеки запылали от злости. Ясно, что Тэйг непременно истолкует проявление гнева как проявление чувства вины. Он уже твердо решил, что я виновен, и ничто теперь его не переубедит.
Все же я постарался взять себя в руки и произнести как можно спокойнее:
— Инспектор, вы, наверное, чересчур долго постились. У вас, видно, галлюцинации.
Тэйг ни капли не оскорбился. Напротив, он улыбнулся, поднимаясь на ноги. Но в глазах его читалось безумное удовлетворение, которое могло быть как следствием невероятной преданности делу, так и близящегося сумасшествия.
— Я и не ждал от вас честного ответа, мистер Бартлетт, — сказал он. — Я лишь хотел уведомить вас, что любые знаки внимания, которые вы решите оказать Джулии Прентис, не останутся без внимания Брачной полиции — и наказания.
— Вы можете идти, — ответил я, открывая дверь.
— Не забывайте, что я могу вернуться, мистер Бартлетт. И помните новую заповедь — не смей глядеть на женщину с вожделением!
Слегка покачиваясь, долговязый инспектор покинул мое жилище. Сжав кулаки, я с трудом сдерживал ругательства, которые вертелись на языке. Когда входная дверь захлопнулась, я без сил прислонился к ней.
Я слышал рассказы о фанатиках, истовых поборниках супружеской верности. Мне даже доводилось присутствовать на публичном побитии камнями в Колизее и видеть окровавленные тела на песке арены. Но до сего момента ни то, ни другое не открыло мне глаза на истинную суть вещей.
Одержимость производством и потреблением на стыке двадцатого и двадцать первого веков привела к неизбежному металлическому кризису. Материальное мироустройство начало рушиться, и люди попытались найти спасение в религии. Последующее объединение двух крупнейших церквей стало поворотным событием в истории. Вскоре священнослужители начали представлять интересы народа, в одежде возобладал целомудренный пуританский стиль, а список праведной литературы ограничился Библией, «Потерянным раем», «Путешествием Пилигрима», «Алой буквой» и «Божественной комедией».
И первый Совет духовенства, и первый преподобный президент проявили изрядное рвение в создании и принятии брачного законодательства. К тому же, привычка жить без излишеств уже утвердилась в мире, где почти не осталось плодородной земли. Брачный Интегратор превосходно вписывался в новый порядок вещей, подтверждая непререкаемость новых законов. Таким образом, право каждого человека на вступление в брак стало обязанностью.
Самоубийство родителей заставило меня с большим недоверием относиться к бракам, заключенным по машинному расчету. Недоверие лишь усилилось после прочтения запрещенных книг, добытых на свалке. Согласно тем книгам брак всегда выглядел как весьма сложный процесс, все тонкости которого вряд ли могла учесть даже самая гениальная машина.
Подозрительным мне казался и другой аспект: если рассуждать логически, у совместимых пар должно быть много детей, но большинство моих знакомых пар имели либо одного ребенка, либо ни одного. Думаю, типичная ситуация для всей страны.
Конечно, это можно списать на популярное убеждение: секс — это грех. Однако, такое объяснение вряд ли можно считать разумным. В конце концов, историческим пуританам это не мешало иметь большие семьи.
Определенно, что-то было не так с «Большим Купидоном». Да и со всей эпохой Покаяния, раз уж на то пошло. По крайней мере, если судить по книгам, не входящим в «священную пятерку».
Оргии конца эпохи Расточительства, приведшие к новому расцвету пуританства, безусловно, запятнали славное знамя цивилизации. Тем не менее, они являли собой лишь одну крайность; навязываемая людям моногамия эпохи Покаяния была столь же ненормальна и неправильна.
В современном обществе царили противоречия и застой. Так было долгие годы, но до сего момента меня это мало трогало. Избегая близких отношений, я создал для себя фальшивый образ свободного человека. Теперь иллюзия свободы развеялась, высветив мое истинное положение.
Я был заключенным, а Тэйг — моим тюремщиком.
Глава 3
Чертыхаясь, я стоял у края свежераскопанной могилы. С начала смены и двух часов не прошло, а у меня из-под носа уже увели останки «Кадиллака».
Луч моего фонарика метнулся на отпечатки полозьев вертолета, гору рыхлой земли и, наконец, на саму разверстую могилу. Бронзовый саркофаг просто подцепили лебедкой и вытащили наружу, оставив в голубой глине прямоугольное отверстие правильной формы. Глядя в опустевшую яму, я чувствовал себя Христианином[22], погружающимся в Топи Уныния[23].
Я солгал Джулии. Ситуация на «Кадиллаке» давно вышла из-под контроля. За прошедший месяц были похищены останки четырех машин, и я с ужасом предвкушал утреннюю беседу с пономарем.
Да, я тут же известил о происшедшем воздушную полицию, но это — слабое утешение. Полдюжины их древних вертолетов и в подметки не годились современным машинам вурдалаков. Все будет как обычно — вурдалаки легко уйдут от погони, расчленят покойный автомобиль и продадут по частям на черном рынке, либо используют добытую сталь, медь и алюминий для производства новых, еще более быстрых вертолетов.
Я раздраженно пнул земляной холм. Черные пирамидальные тополя вокруг стояли так плотно, что не пропускали свет горбатого месяца. Прямо надо мной сияло красное воспаленное око Марса. На мгновение мне даже захотелось оказаться там, в заброшенной колонии в Стране Девкалио-на[24].
Но лишь на мгновение. Тяготы обычной жизни на Марсе были сущим пустяком по сравнению с тем, что пришлось вынести колонистам, когда кризис привел к обрыву сообщения между планетами и полной изоляции марсианского поселения.
Как знать, быть может, сейчас там полегче. А может, Страна Девкалиона уже превратилась в Долину Смертной Тени?[25]
Я развернулся и направился к центральной башне, откуда Бетц подал сигнал тревоги. Он окликнул меня, когда я приблизился. В отраженном свете наверху было хорошо видно его молодое и круглое, как маленькая луна, лицо. Я никогда не был о нем высокого мнения — возможно, из-за того, что он женился на девять лет раньше положенного. Теперь мое мнение о нем ухудшилось еще больше.
— Ума не приложу, как они смогли так незаметно сесть, — сказал Бетц.
— Я тоже.
— Чертовы деревья. Некоторые из них выше, чем башни. Неужели пономарь не знает, как трудно охранять то, чего даже не видишь?
— Может, надо просто лучше смотреть? — ответил я и ушел восвояси.
Нравилось мне это или нет, но претензии Бетца были обоснованны. Кладбище «Кадиллак» было куда меньше необъятных владений «Форда», но декоративный ландшафт охранникам серьезно мешал. Древние автопроизводители не могли предполагать, какую ценность в будущем будут представлять их священные создания, и уж точно не ожидали, что столетие спустя те станут объектом охоты вандалов. Поэтому автокладбища были скорее красивы, нежели практичны. Как по мне, так давно почивший производитель, с его нездоровой любовью к тополям, плакучим ивам и туям, сделал все возможное, чтобы помочь вурдалакам двадцать второго века выкапывать останки машин прямо под носом у охраны и увозить на вертолетах.
На пути к центральной башне я раздумывал, что скажу утром пономарю «Кадиллака». Тщательно подбирал и запоминал слова, чтобы потом не сбиться. «Пришло время решить, что важнее — живописный пейзаж или безопасность священных захоронений. Даже самый бдительный часовой не обладает даром видеть сквозь деревья, особенно теперь, когда после сезона дождей листва особенно пышная и густая. Ситуация чрезвычайно серьезная, и останется таковой до осени…»
По-моему, получилось хорошо. Чем больше напирать на время года, тем меньше внимания к моей личной ответственности. Пономарь владений «Форда» выдал мне блестящие рекомендации, и предстать в дурном свете перед пономарем «Кадиллака» совсем не хотелось. Зарплата здесь куда выше, а перевод на меньшее кладбище грозил серьезной убавкой жалования. В свете грядущей женитьбы допустить этого никак было нельзя. Да и по правде сказать, время года действительно играло свою роль. Иначе я никогда не позволил бы похитить столько машин!
Однако пономарь моим предложением не вдохновился. Он хмуро поглядывал на меня из-за офисного стола, наморщив выпуклый лоб так, что я сразу понял — выволочки не избежать.
— Деревья и так большая редкость на Земле, чтобы беспричинно их уничтожать, — сказал он, выслушав мои объяснения. — Особенно эта разновидность.
Он укоризненно покачал головой.
— Бартлетт, сдается мне, что ты не до конца осознаешь глубинный смысл нашей миссии. Природная красота, которую ты предлагаешь уничтожить, есть неотъемлемая часть красоты механической, память о которой мы пытаемся увековечить. Цель автомобильных доверительных фондов — не просто сохранить машины двадцатого века. Таким образом древние автопроизводители стремились возвратить земле ее дары. Это весьма великодушный жест, Бартлетт, пусть и символический — и то, что ныне мы с порицанием смотрим на Эру Расточительства, совсем не значит, что в тот период не создавалось ничего прекрасного. Обессмертить это прекрасное — вот наша задача. Поэтому, Бартлетт, мы не можем позволить себе такое святотатство. Вырубка деревьев и кустарников не решит наши проблемы. Смотрителям всего лишь нужно быть более внимательными. Особенно старшим смотрителям. Нельзя относиться к нашей благородной миссии спустя рукава. Нам надлежит…
И так далее, и так далее. Через некоторое время стало ясно, что переводить на поля «Шевроле» или двор «Бьюика» меня не собираются, и я расслабился. Его высокопарный идеализм раздражал меня, но чего не вытерпишь ради денег.
Наконец, пономарь отпустил меня, и я отправился домой. Шагая по древнему разбитому шоссе, я думал, что если бы в конце двадцатого и начале двадцать первого века производители не столь усердствовали в создании прекрасного, то от месторождения Месаби могли бы остаться не только воспоминания, но и достаточно руды, чтобы наладить массовое производство вертолетов. Даже в том, что скоростная магистраль теперь служила пешеходной дорожкой, была своя ирония.
На окраине города я поймал рикшу и с ветерком домчался до дома. В почтовом ящике лежало письмо. Обратный адрес гласил: МИНИСТЕРСТВО БРАКОСОЧЕТАНИЙ. Зайдя в квартиру, я распечатал конверт, хотя с большим удовольствием не делал бы этого.
Послание было кратким: «Явиться в 15:00 по адресу: Городской собор, часовня 14, для заключения брака с Джулией Прентис, гражд. номер 14489304-П, согласно предписанию Б.И. номер 38572048954-ПР».
Я заново перечитал письмо. И еще раз. Там действительно было написано «Джулия Прентис».
Мое сердце забилось, руки задрожали. Я понимал, что это глупо. Только в районе ульев могли проживать сотни женщин по имени Джулия Прентис, а в других районах и того больше. Вероятность того, что это именно та Джулия, была мизерной.
Но сердце не успокаивалось, а руки по-прежнему тряслись. Воображение вновь нарисовало синюю реку и зеленый луг, очаровательные лесистые холмы, белоснежные облака и одиноко парящую птицу…
Джулия — та самая Джулия Прентис — уже ждала меня в коридоре собора у маленькой дверки в часовню № 14. Я не стал гадать, как такое возможно. Достаточно, что это была она.
Она взглянула на меня, но тут же отвела взгляд. На ней был чепец в синий горошек, в тон платью.
— Неужели это действительно вы, — сказал я. — Даже не верится.
— Почему же? — ответила она, продолжая разглядывать лацканы моего костюма. — Я, равно как и все, имею право выйти замуж. Возраст позволяет. Я никоим образом не причастна к решению Брачного Интегратора.
— Я этого и не говорил.
— Вы предположили. Не будьте столь высокого мнения о себе. Более того, нет нужды идеализировать столь тривиальное событие. В том, что две анкеты встретились в брюхе Брачного Интегратора и были признаны совместимыми, нет ничего романтичного.
Я молча уставился на нее. Вчера, во время нашей непродолжительной встречи мне показалось, что я ей понравился. Быть может, куда легче испытывать симпатию к незнакомцу, которого, скорее всего, никогда больше не увидишь, чем к малознакомому человеку, который вскоре станет твоим мужем. Второй раз за последние сутки Топи Уныния поглотили меня.
— Я тоже непричастен к решению Брачного Интегратора, — решительно сказал я и повернулся к двери в часовню.
Дверь была из настоящего дерева, с витражным окошком, изображавшим сцену побития камнями в Колизее. На арене, преклонив голову, стояли мужчина и женщина. На груди каждого горели алые буквы. Первый брошенный камень ударился в землю у их ног, второй был еще на подлете. Вокруг, в неистовой толпе люди дрались за право подобраться к грудам сложенных камней, а высоко над Колизеем горделиво реял флаг. Огромная красная буква на нем возвещала, что на Арене приводится в исполнение приговор.
В коридоре собралось еще с дюжину пар. Кто-то тихо перешептывался, кто-то просто разглядывал витражи. Интересно, чувствуют ли они то же, что и я? Есть ли у них те же опасения?
Медленно текли минуты. Молчание, повисшее между мной и Джулией, становилось невыносимым. Я задумался о значении слова «совместимость». Почему получается так, что подсознательное согласие находит выражение во вполне сознательной неприязни?
Мне вспомнилось одинокое детство — долгие вечера в квартире улья, постоянные ссоры родителей, отцовский «переезд» на диван в прихожей, запертую на ключ спальню и наконец их совместный прыжок с двадцатого этажа, когда мне было девятнадцать.
Еще вспомнилось, как много детей было тогда в школе. Интересно, много ли их там сейчас? Я подумал о все увеличивающемся числе пустующих квартир в ульях и похолодел от закравшегося подозрения. Мир вокруг задрожал, готовый рухнуть в любой момент.
Тут Джулия нарушила молчание:
— Простите, мистер Бартлетт. Я была с вами излишне резка.
Мир вернулся на круги своя.
— Зовите меня Роджер.
— Простите, Роджер.
Зазвенели свадебные колокольчики, перекликаясь с ее словами. Дрожащей рукой я открыл дверь. Мы вместе переступили порог часовни, и дверь бесшумно закрылась.
Перед нами был громадный телеэкран. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь узкий витраж, а электрические свечи по сторонам тщетно пытались рассеять полумрак. У наших ног лежала унылая корзина искусственных цветов.
Лицо Джулии было бледным, но, наверное, не бледнее моего. Внезапно из спрятанных где-то репродукторов зазвучала громкая музыка, и экран заработал. Нашим глазам предстал регистратор в строгой черной сутане.
Он дождался, пока закончится музыка, после чего обратился к нам:
— Когда я подниму левую руку первый раз, громко и разборчиво произнесите ваши имена. Они будут записаны в магнитный контракт. Когда я подниму руку второй раз, так же четко скажите «Да». Итак, готовы ли вы…
Он сделал паузу и поднял вверх левую руку.
— Джулия Прентис.
— Роджер Бартлетт.
— …взять этого мужчину в законные мужья, а эту женщину — в законные жены?
Он снова поднял руку.
— Да, — в один голос ответили мы.
— Властью, данной мне брачным законодательством, я объявляю вас мужем и женой и приговариваю к пожизненному супружеству!
Глава 4
Я не сразу додумался поцеловать невесту. Мое воображение нарисовало вокруг пейзаж из двадцатого века, и мне почудилось, что земля уходит из-под ног, пытаясь наверстать потерянные мгновения на своем извечном пути вокруг Солнца.
Голос регистратора чуть не оглушил меня. Его лицо побагровело.
— Никаких лобзаний в святом месте! Немедленно освободите помещение для следующих заявителей! Никаких лоб…
Мы и подумать не могли, что экран не только передает изображение, но и получает, а потому виновато отстранились друг от друга. В дверях нас осыпало пластмассовым рисом. Смеясь, мы пробежались по коридору до вестибюля, получили брачный договор и вышли наружу.
Вечернее солнце ярко светило на отливающем медью небосводе, но здесь, в тени амвона было сумрачно, и плитка под ногами была прохладной. Мы прошли через сводчатую арку, ведущую на улицу. Я поймал двухместного рикшу, и, заехав в женское общежитие Ассоциации молодых христиан, мы отправились ко мне домой.
Разумеется, я заранее вызвал специалистов по переоборудованию. Работу свою они выполнили на славу. Я заметил это, едва открыв дверь.
В прихожей теперь стояла пара одинаковых кресел, оба чуть меньше, чем старое, но безусловно очаровательных. На кухне появился большой стол и дополнительный табурет рядом с расширенным буфетом. Дверь в спальню была приоткрыта, и я заметил край новой двуспальной кровати.
Я вошел в прихожую. Джулия не последовала за мной, и я вернулся в коридор. Она стояла, потупив взгляд и скрестив руки на талии. Я подумал, что в новом голубом платье она красивее всех на свете, и в то же мгновение догадался, почему она не вошла в квартиру.
Я вспомнил древний абсурдный обычай, дошедший до нас из глубин двадцатого века, когда не было принуждающих к супружеской верности законов, и молодожены особыми обрядами пытались скрепить узы.
В то же время этот обычай показался мне прекрасным.
Я постоял немного, желая навсегда сохранить в памяти свежесть и красоту Джулии. Затем подхватил ее на руки и перешагнул порог.
Провести первую брачную ночь, охраняя захоронения «Кадиллака» — не самый лучший вариант, но с учетом последних событий я не осмелился просить пономаря о дополнительном выходном. В потемках, чтобы не разбудить Джулию, натянул униформу, спустился на улицу и взял рикшу. Время шло к полуночи, и нужно было поторопиться, чтобы успеть на работу вовремя.
Распределив часовых по постам, я занялся делом. Старшему смотрителю вечерней смены нечего было доложить, он тут же отправился домой. Стоя под гигантским вращающимся прожектором центральной башни, я с завистью смотрел, как он спускается по лестнице. Хорошо, должно быть, иметь всю ночь в своем распоряжении.
Свет прожектора уходил далеко, через искусственный холм и долину, эфемерным солнцем освещая заросли туи и зеленую пелену тополей. Я вновь и вновь проклинал эти заросли и невозможность сделать с ними хоть что-то.
Большая площадь кладбища делала пешее патрулирование бессмысленным. Оставалось надеяться, что кто-то из часовых заметит постороннее движение или услышит посторонний звук.
Я прикоснулся к холодному стволу башенного бластера. Пальцы так и тянулись к спусковому крючку, а глаза — к паутинке прицела. Прежде мне не доводилось сбивать вертолеты вурдалаков — просто потому, что те никогда не подставлялись. Но я с нетерпением ждал подходящей возможности.
Ночь выдалась чересчур холодной для июня. Ветер переменился и дул теперь с северо-востока, прогнав пришедшую с запада пепельную дымку. Звезды на небе были хорошо видны. Марс ярко светился оранжевым и больше не напоминал воспаленный глаз. Страна Девкалиона, тем не менее, оставалась загадкой.
Прошел час. Смотрители передали свои рапорты, и я занес их в протокол.
Час ночи. На фронте «Кадиллака» без перемен.
Я стал думать о Джулии, и волшебство ночи окутало меня. Представил, как она спит, ее темные волосы на подушке, аккуратные полумесяцы ресниц, подчеркивающие белизну щек, гибкое, грациозное тело под одеялом. Я слышал ее легкое дыхание…
Легкое? Отнюдь. Сейчас Джулия дышала громко и размеренно, словно не человек, а машина. Неисправная машина, а точнее — вращающийся бур с хорошо смазанными, но изношенными муфтами.
Я насторожился и попытался отыскать источник звука. Поначалу мне казалось, что звук идет отовсюду, но вскоре обозначилось точное место. Северо-восточная часть кладбища, зона Башни № 11.
Я набрал 11 на видеофоне. На экране возникло худое лицо Кестера.
— Ты слышишь бур? — резко спросил я. — Или ты оглох?
Кестер напрягся.
— Кажется, слышу…
— Так какого черта не сообщаешь? Мне даже здесь его слышно!
— Я… я собирался, — замялся Кестер. — Хотел сначала удостовериться.
— Удостовериться?! Какие тебе еще нужны подтверждения? Теперь слушай. Стоишь у бластера, смотришь во все глаза, слушаешь во все уши. Я иду к тебе. Если замечу вертолет, швырну под него фальшфейер. Попытаются уйти — поджаришь их. Не попытаются — еще лучше, возьмем живьем. Давно хотел посмотреть на настоящего вурдалака. Но если что — стреляй. Нам не сносить головы, если они уведут еще одну машину.
— Вас понял, — ответил Кестер. Экран потух.
Раздумывая о некомпетентности своих подчиненных, я спустился по лестнице. Вчера мы потеряли машину из-за Бетца, сегодня халатность Кестера чуть было не привела к потере другой — и все еще может привести, если я не буду предельно внимателен.
Разгильдяйство сотрудников просто не укладывалось в голове. Оба ведь недавно женились, причем в один день, и остро нуждались в деньгах, что платил «Кадиллак», ведь женщинам запрещалось работать после замужества. Не могли же они намеренно рисковать работой?
Может, Бетц действительно ничего не видел и не слышал, пока не стало слишком поздно. А Кестер и правда не был уверен, что звук исходит от бура.
Но я был в этом уверен, и чем ближе подходил к Башне № 11, тем яснее это понимал. Я старался остаться незамеченным и не попадать в лучи прожектора. Это было нетрудно, ведь заросли деревьев, многочисленные холмики и ложбинки предоставляли отличное укрытие. В кои-то веки страсть древних автопроизводителей к ландшафтному дизайну помогала мне, а не вурдалакам.
Башня № 11 возвышалась надо мной, будто трехногий скелет, вонзающий костлявые пальцы в мертвенно-бледный лик луны. Звук становился все отчетливее. Про себя я вновь обругал Кестера. Нужно быть полностью глухим и слепым, чтобы не заметить, как могилу раскапывают у тебя под носом. А может, он заодно с вурдалаками?
Я прокрался сквозь гущу тополей и укрылся понадежнее. Грузовой вертолет был прямо передо мной. Он завис над могилой метрах в десяти от моего укрытия, торчащий из его чрева бур напоминал огромное жало. Могильный холм уже был пробуравлен там и сям, чтобы земля свободно рассыпалась, когда будут поднимать саркофаг.
Теперь бур пытался найти кольцо на крышке саркофага. Наконечник скрежетнул об оружейный металл. Гигантское сверло закрутилось в обратную сторону, быстро поднялось и исчезло в брюхе висящей машины. Яркий луч заглянул в отверстие и мгновенно погас. Послышался чей-то вздох облегчения, за которым последовал едва различимый шум лебедки. Стальной трос с крюком опустился в проделанную буром дыру.
Я снял с пояса фальшфейер, распечатал его. Бросок оказался точен — шашка приземлилась прямо посередине могильного холма и вспыхнула. Свет был ослепительным. На всей северо-восточной части кладбища стало светло, как днем, и даже внутренность вертолета я видел как на ладони. Несколько вурдалаков в рабочих комбинезонах стояли у раскрытого люка. В глаза мне бросилось лицо оператора лебедки…
И что это было за лицо! Пейзаж двадцатого века. Капля машинного масла на розовой щеке не испортила белизну облаков. Синева глаз, ослепленных внезапной вспышкой, растекалась вдоль зеленого луга. Лесистые холмы были еще прелестнее, чем прежде…
И только одинокой птицы нигде не было. Небо опустело.
Спустя мгновение образ исчез. Гроб вылетел из могилы, разбрасывая комья земли во все стороны, в том числе и на меня. Я прикрыл глаза руками, с трудом удерживая равновесие. Когда зрение вернулось, вертолет был уже высоко над деревьями, а саркофаг болтался туда-сюда под его по-прежнему распахнутым брюхом.
«Не стреляй! — мысленно завопил я Кестеру. — Не стреляй!» Слова застряли у меня в горле, я не смог их произнести, лишь беспомощно ждал, когда разрушительный луч башенной пушки пронзит вертолет, и тот вместе с вурдалаками и моей Джулией превратится в пылающий шар.
Но зря я переживал. Кестер промазал.
Я сдал Кестера. Что мне оставалось делать? Девять тоскливых лет я еженощно томился в унылых башнях, свято охраняя погребенные произведения автомобильного искусства. Нельзя же просто взять и перечеркнуть это из жалости к человеку, столь наплевательски относящемуся к своему делу.
Но мне было стыдно, до тошноты стыдно слушать похвалы пономаря в свой адрес, когда наутро тот вызвал нас к себе в кабинет. Кестер с каменным лицом стоял рядом.
Я сознавал, что я обманщик.
Я должен был сдать Джулию. Должен был, но не смог. Сначала нужно было увидеться с ней, расспросить. Всему должно быть рациональное объяснение. Как иначе?!
Пономарь отпустил меня, но я решил дождаться Кестера. Когда тот вышел, то почему-то совсем не выглядел наказанным. Напротив, в его облике читалось облегчение, если не радость.
Он хотел молча пройти мимо, но я остановил его.
— Извини, — сказал я. — Я не хотел тебя подставлять, но у меня не было выбора. Пономарь не стал тебя наказывать?
Кестер кивнул.
— Извини, — повторил я.
Он долго смотрел на меня, потом сказал:
— Дурак ты, Бартлетт. — Развернулся и ушел.
Глава 5
Джулии не оказалось дома, когда я вернулся. Зато там был Тэйг.
Он по-хозяйски развалился в новом кресле, и в этот раз он был не один. В другом кресле сидел патрульный полицейский, держа наготове шоковый пистолет.
— Заходите, — сказал Тэйг. — Мы вас давно дожидаемся.
После ночных событий я был в смятении, но от одной мысли о том, что он мог сделать с Джулией, кровь стыла в жилах.
— Где Джулия?! — рявкнул я.
— Какое удивительно совпадение, мистер Бартлетт! Наши с вами умы воистину настроены на один канал, уж простите за банальность. Именно это я хотел спросить у вас.
Тэйг по-прежнему постился, и его изможденное лицо лишь подчеркивало фанатичный блеск глаз.
— Попробуй хоть пальцем тронуть ее, — воскликнул я, — и ты покойник!
Он покачал своей уродливой вытянутой головой и сказал, обращаясь к помощнику:
— Смотрите, Минч, кто это у нас тут такой смелый. Не кто иной, как почетный претендент на Алую букву!
Я опешил. Ноги подкосились.
— Вы спятили, инспектор. Я связан законным браком, и вы это прекрасно знаете.
— Неужели, мистер Бартлетт? — Он сунул руку в карман, вынул сложенный лист бумаги и презрительно бросил мне. — Вы можете сами почитать про этот ваш… брак. Тогда и решим, кто из нас спятил.
Я расправил серую бумажку, уже понимая, что это за документ, но по-прежнему отказываясь верить. Мало приятного в том, чтобы получать ордер на собственный арест, но получать ордер Брачной полиции неприятно втройне.
Этот документ одновременно был и ордером, и обвинением, и приговором. Суть правонарушения не давала обвиняемому права на открытый судебный процесс. Авторы первого пуританского уголовного кодекса так стремились искупить грехи предков, что страх недозволенных половых связей лишил их решения всякой логики.
Все еще сомневаясь, я начал читать. Когда я начал понимать побуждения Джулии, меня затошнило.
ОБВИНЕНИЕ: Прелюбодеяние. Согласно параграфу 34 законодательного акта о прелюбодеянии, все нелегальные супружеские союзы независимо от возможных смягчающих обстоятельств должны рассматриваться как нарушающие общественные устои и классифицироваться как прелюбодеяние.
ОТВЕТЧИКИ: Роджер Бартлетт, гражданский номер 14479201 — Б; Джулия Прентис, гражданский номер 14489304-П.
ПОВОД ДЛЯ ВЫНЕСЕНИЯ ОБВИНЕНИЯ: Проверка Б.И., проведенная инспектором БП Лоуренсом Тэйгом, выявила несоответствия параметров совместимости вышеуказанных лиц. В ходе дальнейшей проверки была выявлена намеренная подмена анкет, предшествовавшая вычислению Б.И., вследствие чего результаты вычисления признаны недействительными, брак аннулируется и классифицируется как акт прелюбодеяния.
ПРИГОВОР: Публичное дисциплинарное взыскание на арене муниципального Колизея.
ДАТА ИСПОЛНЕНИЯ: 20 июня 2151 г.
СОТРУДНИКИ, УПОЛНОМОЧЕННЫЕ ПРОИЗВЕСТИ АРЕСТ: инспектор БП Лоуренс Тэйг, патрульный БП Эбенезер Минч.
(подпись) Майлз Флетчер РЕГИСТРАТОР БРАКОВ
8 июня 2151 г.
— Ну что, мистер Бартлетт? Не обязательно читать до конца, чтобы понять, в чем дело?
Мой мозг работал на полную катушку, но по-прежнему отказывался признавать вину Джулии. Я попытался придумать хоть какое-то объяснение.
— Тэйг, это ведь вы подменили анкеты!
— Что за глупости! Мне дурно от одной лишь мысли, что такой неотесанный чурбан имел близость, пусть и недолгую, со столь непорочным созданием как Джулия. Разумеется, Джулия подменила анкеты. Но не по своей воле. Вы ее заставили.
Я уставился на него.
— Инспектор, вы в своем уме?! Зачем мне это? Да и как…
— Зачем? — Тэйг вскочил. Его глаза лезли из орбит, дыхание было тяжелым. — Я скажу, зачем! Потому что ты — грязное животное. Ты смотрел на божественную деву и видел лишь плоть! Ты желал предаться разврату и плотским утехам!
Тэйг перешел на крик, его костлявые пальцы потянулись к моей шее.
— Тебе это не сойдет с рук! Я сам брошу первый камень. Но прежде ты во всем сознаешься. Когда приблизится роковой час, ты осознаешь чудовищность своей похоти и, как все, будешь на коленях молить о прощении! И этим ты оправдаешь Джулию. Понимаешь, Бартлетт?! Непорочность Джулии должна быть восстановлена. Она будет восстановлена!
Я врезал кулаком ему в живот так сильно, как только мог. У меня не было другого выхода, иначе он задушил бы меня.
Но я совсем забыл о патрульном Минче и его шоковом пистолете. Еще до того, как Тэйг рухнул, разряд ударил меня в плечо, развернув к стене. Следующий попал в шею, и все тело онемело. Я обмяк, как тряпичная кукла. Пол перед глазами притягивал, будто черное облако. Черное облако, за которым лишь обволакивающий туман темноты. И все.
Нет лучшего места для логических размышлений, чем тюремная камера. Есть в этих унылых стенах что-то такое, что сталкивает тебя лицом к лицу с реальностью. Стены камеры Колизея были унылейшими из унылых, а реальность, с которой я столкнулся — неприятнейшей из неприятных.
В нашу брачную ночь Джулия сказала, что работала в министерстве три года. Услышав про озабоченность Тэйга, она очень удивилась. Сказала, что не была с ним близко знакома, ни разу не разговаривала, и даже не замечала, чтобы он смотрел на нее.
Наверняка она просто не догадывалась. Я уверен, что он смотрел на нее сотни, тысячи, миллионы раз. Все эти три года любовался, восхищался, поклонялся ей, не вставая из-за своего стола.
Однако за исключением внешнего сходства, его образ Джулии не имел ничего общего с реальностью. Его Джулия не была обычной женщиной. Она была изысканной вазой, в которую он поставил цветок своих идеалов.
Обет безбрачия, принятый им при вступлении в полицию, был лишь отчасти тому виной. Главной причиной было физическое уродство — вероятно, из-за этого он и решил там служить.
Он не смел заговорить с Джулией, так как был убежден, что она сочтет его внешность отталкивающей; свою нерешительность он оправдывал твердостью убеждений и необходимостью соблюдать свой долг. Его любовь могла существовать только в возвышенном измерении, и это, в свою очередь, возвысило саму Джулию.
Тэйг презирал половые отношения. Считал их допустимыми только в рамках санкционированного брака, а когда дело касалось Джулии, не допускал вовсе. Это запятнало бы и изысканную вазу, и цветок в ней.
Узнав, что Брачный Интегратор выбрал Джулии в мужья простого смертного, он не смог с этим смириться. Не вынес и того, что сама Джулия решила выйти замуж. Он искал хоть какую-то лазейку чтобы отвести «угрозу» от своего цветка и, узнав, что Джулия подтасовала расчеты Интегратора, немедленно обвинил во всем меня, тем самым оправдывая ее.
Он понимал, что его доводы нелогичны, и сам не до конца верил в эту ложь. Без моего признания его обвинения не имели под собой почвы. И в этом был мой единственный шанс.
Тэйг готов будет заплатить любую цену за признание. А мне взамен нужно лишь одно. Моя жизнь.
Поэтому я просто сидел в камере, денно и нощно считая часы в ожидании Тэйга.
Часто я думал о Джулии. Вопреки всему я думал о ней и вопреки всему надеялся, что ей удастся уйти от полицейской облавы.
Джулия не была для меня прекрасной вазой с цветами. Она оставалась той бледной девушкой, которая сказала «да» на церемонии бракосочетания. Милой девушкой, которая ждала, когда я возьму ее на руки и перенесу через порог. Незабываемой девушкой, ставшей, пусть лишь на полдня, моей женой.
Но чаще всего я думал о ней, как об обманщице, пытавшейся использовать меня в кладбищенских операциях вурдалаков, как уже использовала Бетца и Кестера.
Я вычислил ее modus operand?[26]. В нем не было ничего сложного. Как только кто-нибудь из кладбищенских смотрителей решал жениться, Джулия обращалась к незамужней подруге из вурдалаков, брала ее анкету и подделывала данные так, чтобы Интегратор посчитал их совместимыми. Это требовало определенных умений, но не зря же она целых три года работала в министерстве. Да и устроилась туда неспроста.
Как старший смотритель, я был восхищен ее предусмотрительностью. Я не представлял, на что она готова была пойти, чтобы заставить меня пренебречь моими обязанностями на «Кадиллаке», но подозревал, что ей бы это удалось.
Тэйг не появился до самого последнего дня. Точнее, до последнего часа. Я был весь в холодном поту. Мне уже остригли волосы, а портниха вышила на серой тюремной рубахе огромную алую букву. С арены доносились многочисленные голоса, и я слышал шарканье ног по каменной трибуне.
Тэйг так и не бросил поститься. Служащим Брачной полиции полагалось поститься один день в неделю, и большинство следовало предписанию и не более. Но Тэйг — случай особый. Он возвышался надо мной словно карикатура на героев Баньяна. Щеки ввалились, глаза тлеющими угольками светятся в глубине глазниц.
— Короткие волосы вам к лицу, мистер Бартлетт, — попытался съязвить он, но без присущего ему сарказма. Да и мертвенная бледность лица едва ли была лишь следствием его физического состояния.
— Пришли услышать мое признание, инспектор?
— Я весь внимание, мистер Бартлетт.
— Я готов покаяться.
Он угрюмо кивнул:
— Я так и думал. Я не принял в расчет показания Джулии. Она настаивала, что все совершила по своей воле.
Я вздрогнул.
— Джулия тоже здесь?!
Тэйг снова кивнул.
— Пришла с повинной неделю назад. Призналась в том, что подменила данные, утверждала, что сообщников у нее не было. Я пытался объяснить администратору, что она невиновна, что действовала по указке прожженного прелюбодея, но он меня не послушал. Никто не поверил мне. Сегодня ей тоже вышили букву. И… состригли волосы.
Я попробовал было убедить себя, что так ей и надо, но не вышло. Мне стало тошно. Я представил, как она лежит, съежившись, на полу арены, а вокруг груда испачканных кровью — ее кровью — камней…
— Так что, мистер Бартлетт? Вы, кажется, собирались покаяться.
— Да, — ответил я. — Полагаю, вы готовы за это заплатить?
— Заплатить? — На истощенном лице читалось удивление. — Вы хотите компенсацию за камень с души, мистер Бартлетт?
— Называйте это как хотите.
— И сколько стоит этот ваш камень?
— Тэйг, вам это прекрасно известно. Он стоит жизни. Жизни Джулии и моей.
— Мистер Бартлетт, не испытывайте мое терпение.
— А вы мое.
— Ваше признание нужно лично мне. Покаетесь вы или нет, вас обоих ждет смерть на арене. Обвинение в прелюбодеянии снять невозможно.
— Я и не прошу снимать обвинение. Мне лишь надо, чтобы вы позволили нам с Джулией сбежать. Вам это под силу.
Тэйг уставился на меня.
— Мистер Бартлетт, да вы помутились рассудком! Вы и правда думаете, что я бы отпустил вас, даже если б мог, и тем самым позволил и дальше порочить Джулию?
Оказалось, моя логика подвела меня. Я обязан был догадаться, что Тэйг предпочтет, чтобы его цветок навсегда увял, нежели был «осквернен» еще больше. Отчаяние овладело мной, и я стал хуже соображать.
— Хорошо, а если речь пойдет только о жизни Джулии?
Костлявой рукой Тэйг утер пот со лба.
— Боюсь, Мистер Бартлетт, что вы плохо понимаете ситуацию. Вы словно человек, который пытается доказать, что дважды два не равняется четырем, ни при сложении, ни при умножении. Поймите, Джулия должна умереть. Даже если она невиновна, ваши аморальные поступки навсегда очернили ее репутацию. Я не могу спасти ее, как бы мне этого ни хотелось.
Теперь я понял. Его фанатизм поражал меня. Нет, он не простой фанатик, он — настоящее чудовище. Если Джулия была его богиней, то богом его был закон. Непорочность богини не стоила осквернения бога. Он жаждал услышать мое признание, но не мог выбить его силой и не мог заплатить запрошенную цену. Мой единственный шанс на спасение гроша ломаного не стоил.
Но этот шанс еще оставался. Мне нужно было лишь придумать новый способ его использовать, чтобы спасти и себя, и Джулию.
И я придумал. Я сомневался в надежности этого способа, но попытаться был обязан.
— Хорошо, Тэйг. Ваша взяла. Приведите сюда Джулию, и я покаюсь.
— Джулию? Зачем? Просто скажите, что заставили ее подменить анкеты. Ей это слышать не обязательно.
— Для меня — обязательно.
Тэйг немного помолчал, затем развернулся и вышел из камеры. Сказав караулившему у двери патрульному подождать, он исчез в глубине коридора. Патрульный закрыл дверь, но не стал запирать. В этом не было нужды, шоковый пистолет в его руке гарантировал, что побег у меня не выйдет.
Я услышал приближающиеся шаги Тэйга, а за ними другие — легкие, воздушные. Как я ни сопротивлялся, сердце все равно дрогнуло и забилось. К горлу подкатил комок.
Мне захотелось плакать, когда я увидел ее остриженные волосы. Она снова была похожа на маленькую девочку, но глаза смотрели на меня взглядом зрелой женщины. С сожалением, но без стыда.
Я отвернулся.
— Отошли своего подручного, — сказал я Тэйгу. — Его это не касается.
Тэйг хотел было возразить, но передумал. Он так жаждал услышать мое покаяние, что перестал реагировать на такие мелочи. Забрал у патрульного пистолет, отправил того восвояси, вернулся в камеру и закрыл дверь. Прислонившись к стальной решетке, он нацелил пистолет на меня.
— Итак, мистер Бартлетт?
— Что ж, Тэйг, ты сам этого хотел, — сказал я. — Джулия, подойди ко мне.
Она подошла. Ухватившись за отвороты тюремного платья, я разодрал его пополам и сорвал с нее.
Глава 6
Джулия отпрянула, пытаясь руками прикрыть наготу. Тэйг остолбенел, в ужасе глядя на свою богиню, в мгновение ока превратившуюся в обычную земную женщину. Не дожидаясь, пока инспектор придет в себя, я выхватил у него пистолет и выстрелил ему в грудь. Глаза Тэйга закатились еще до разряда. С презрением я смотрел, как он повалился на пол. Фарисейский идеализм, в который он облачил Джулию, оказался не прочнее платья, которое я только что порвал.
Я повернулся к Джулии. Она уже успела одеться, и теперь пыталась как-то скрепить разорванные половинки. Лицо ее было бледным, но глаза — ясными. Я с волнением всматривался в них и облегченно вздохнул, когда прочитал во взгляде не злобу, а понимание.
— Ты умеешь управлять вертолетом? — спросил я.
Джулия кивнула:
— Я летаю с двенадцати лет.
— На крыше есть вертолетная площадка. Нужно только добраться до нее, а там мы сможем улететь куда-нибудь…
— На Марс. Если ты согласен, Роджер.
Джулия наспех закрепила платье и невозмутимо смотрела на меня.
— Не шути так, — начал было я.
— Я не шучу. Где-то здесь должен быть выход на крышу. За мной, Роджер!
Мы осмотрелись и, не заметив вокруг ни души, побежали по коридору — Джулия впереди, я следом.
В конце виднелся солнечный свет. Выход на арену, подумал я. Джулия свернула направо в узкий, плохо освещенный боковой коридор, заканчивавшийся массивной каменной дверью. Дверь с трудом поддалась нашему натиску, и мы очутились в начале пандуса, ведущего круто вверх.
— А ты хорошо ориентируешься, — сказал я. — Доводилось здесь бывать раньше?
— Я часто навещала свою мать, прежде чем ее забили камнями.
— Что?! Твою мать забили камнями?!
— Да. Поэтому я и присоединилась к вурдалакам. Скорее, Роджер!
Мы начали подниматься по пандусу. Он закручивался серпантином, и во время подъема не то, что говорить, дышать было тяжело. Из боковых окон то и дело открывался вид на заполненный амфитеатр.
На площадке застыл одинокий вертолет. Охранник стоял к нам спиной, но обернулся — вероятно, почувствовал наше приближение. Не думаю, что он успел нас заметить. Я выстрелил ему в бок, и он рухнул на залитый солнцем бетон.
Мы заскочили в кабину. Джулия быстро нажала несколько кнопок на приборной панели, и вертолет поднялся в воздух, оставив амфитеатр, помост для побития камнями и черно-серое людское море далеко внизу. Арена выглядела унылым островком земли без единой травинки. Шум толпы пробивался даже сквозь свист винта.
Над приборной панелью был небольшой телеэкран. Я включил его — вдруг удастся узнать, обнаружился наш побег или нет. По-видимому, нет. Картинка на экране не отличалась от той, что я только что видел своими глазами, только с другого ракурса. Камеры были установлены напротив выхода на арену, чтобы высокопоставленные особы, имевшие личные телевизоры, могли без помех насладиться зрелищем.
Диктор глубоким звучным голосом повторял шестую заповедь. Я приглушил звук и посмотрел на Джулию. Сейчас мы находились над жилищами священников и направлялись на север.
— Может, скажешь, наконец, куда мы летим? — спросил я.
— Я ведь уже сказала, а ты не поверил. Мы летим на Марс. Разумеется, если ты не возражаешь. Хотя другого выбора у тебя все равно нет.
— Джулия, сейчас не время для шуток! Ситуация очень серьезная!
— Знаю, милый, знаю. И она станет еще серьезнее, если корабль улетит без нас.
— Какой еще корабль?
— «Кадиллак», «Форд», «Плимут» — называй, как хочешь. Космические корабли, как и автомобили, делают из металла. При правильной температуре, со знанием технологии умелые люди могут превратить «Кадиллаки», «Форды» и «Плимуты» в межзвездные суда.
Я обомлел.
— Значит, вурдалаки…
— Мы — новые пилигримы, если угодно. Нам невыносимо общество, где люди вынуждены вступать в брак по решению машины, специально настроенной, чтобы подбирать несовместимые пары с единственной целью — снизить рождаемость. Мы не желаем жить по древним библейским наставлениям, извращенным до неузнаваемости лжепророками, которые прикрываются неверно истолкованными фрейдистскими терминами.
Внизу множеством огоньков светились дома-ульи, окруженные узкими ущельями и каньонами. На горизонте показалось зеленое пятно кладбища «Кадиллак», за которым тянулись изъеденные эрозией холмы.
— Я рад, что ты подменила наши анкеты, — сказал я после паузы. — Но мне хотелось бы, чтобы на это у тебя была другая причина. Джулия, мне бы хотелось, чтобы ты любила меня.
— Я люблю тебя, — ответила Джулия. — Милый, я не могла присоединиться к колонистам, не будучи замужем, и я не собиралась выходить за человека, которого подсунул бы мне Интегратор. Я сама выбрала себе мужа. Отсюда и моя странная грубость тогда, в Соборе… Мне было просто стыдно. Прежде я уже подменяла данные, но в тех случаях — как с Бетцем и Кестером, например — делала это для людей, которые уже любили друг друга и вместе трудились над постройкой корабля. Но среди нас не было мужчины, которого бы я любила, и мне пришлось искать его. Роджер, мы идеально подходим друг другу. Чтобы это понять, не нужны анкеты — я поняла это, как только увидела тебя.
Мы пролетали высоко над кладбищем «Кадиллак». Джулия тревожно вглядывалась в мрачные силуэты холмов.
— Надеюсь, они еще не улетели, — сказала она. — Того последнего «Кадиллака» как раз должно было хватить, чтобы закончить корабль. Только бы они дождались.
Тут о себе напомнил телевизор. Толпа зрителей в Колизее загудела, а вскоре гул перешел в настоящий рев. Взглянув на экран, я понял, в чем дело.
Появившегося на арене человека в угольно-черной униформе нельзя было ни с кем спутать. Его глаза выглядели лишь темными пятнами на изможденном лице, но я видел пылающее в их глубине чувство вины. Невыносимое, всепожирающее чувство вины…
С ужасом я следил, как был брошен первый камень. Не долетев до цели, он упал на землю. И второй тоже. Но не третий, и не следующий за ним. Тэйг упал на колени под убийственным шквалом камней. Вскоре все закончилось — так же внезапно, как и началось. Окровавленное тело Тэйта лежало на груде камней, вышитая им самим алая буква ярко сияла под палящими лучами солнца.
Не смей глядеть на женщину с вожделением!
Тэйг не отрекся от своей веры до самого конца.
Мы продолжали лететь над холмами, и тут Джулия воскликнула:
— Вот он! Роджер, смотри!
Безжизненный, весь в промоинах холм на первый взгляд ничем не отличался от остальных. Но стоило Джулии открыть дверь кабины и помахать, как промоины разъехались в стороны, а холм раскрылся, словно бутон металлического цветка.
Моим глазам предстал отполированный до блеска корабль, возвышавшийся на бетонной стартовой платформе. Название на борту гласило: «Мейфлауэр II»[27].
Обогнув конический нос корабля и сияющие крылья, мы приземлились. Все пилигримы находились уже на борту. Бетц и Кестер махали нам из распахнутого люка. Мы ступили на платформу. Корабль возвышался над нами, а внизу маячили затихшие станки, прессы и плавильные печи подземного завода.
Я посмотрел на Джулию. Она улыбалась, в ее глазах блестели слезы радости.
— Марс ждет, Роджер, — прошептала она. — У нас получится. Даже если от прежней колонии ничего не осталось, мы построим новую. Будет непросто, милый, но прошу, летим со мной!
Я чувствовал то же, что чувствовали, должно быть, Сэмюэл Фуллер и Кристофер Мартин пять столетий назад, стоя на пустынной верфи в Саутгемптоне. То же, что чувствовали Уильям Уайт и Джон Олден…[28]
Хотя нет. Не Джон Олден. Ведь я уже встретил свою Присциллу Маллинс[29]. Я склонил голову и поцеловал ее. Взявшись за руки, мы поднялись по винтовому трапу на борт «Мейфлауэра II» и отправились покорять свой Новый Свет.