листый склон. На грани голодной смерти они были вынуждены работать в каменоломнях в соседнем карьере. Через несколько месяцев некоторые из них заболели, а младший в конце концов умер. Они потеряли землю и скот, которые были их главным сокровищем, и всё из-за сострадания, которое проявили к изначально жадной и эгоистичной эльфийской девушке. Кроме того, это ещё не конец, настоящий удар их ждал впереди.
– О нет, – сказал я настороженно, даже не представляя, что может быть хуже.
– Вот именно, – продолжила историю Глэм. – Примерно через десять лет золото было найдено и в каменоломне, которая стала частью новой земли Щукенмраков. И конечно, эльфы, которые в этом регионе Земли отделённой стали очень могущественны, нашли способ обложить слишком высоким налогом новые золотые месторождения Щукенмраков, после чего семья не могла позволить себе остаться там. Эльфы заставили их покинуть свои новые земли и умудрились украсть всё, что у них было, во второй раз! Итак, – произнесла Глэм в конце, сжимая кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели и задрожали, – слушая эту историю и множество других на протяжении всего моего детства, было трудно вырасти, не ненавидя эльфов. Я не понимаю, как люди могут ставить финансовую выгоду выше благополучия других? Или лгать кому-то, чтобы заработать деньги? Меня поражает, что любое живое существо может быть таким бессердечным, не говоря уже о людях, которые претендуют на звание самого нравственно цивилизованного народа, если не больше.
С Глэм было трудно поспорить. Но опять же, она рассказала лишь изолированный эпизод из целой истории. Это не означало, что все эльфы поступили бы так же.
– Тебе не кажется, что, возможно, такое случилось вовсе не потому, что родственники Элинор были эльфами, может, они просто были жадными, ужасными существами в целом? – предположил я. – Мы не должны осуждать кого бы то ни было, основываясь на том, что делали их древние предки. Мы сами вершим свою судьбу. Наше наследие – это то, что мы делаем сами как личности, а не то, что делали наши родители или дедушки.
– Прекрасно, я понимаю. Но позволь мне спросить тебя вот о чём: сколько жадных, эгоистичных гномов ты встречал? – бросила Глэм с вызовом. – Гномов, которые ставят свои собственные нужды выше благополучия других, используя такие грязные способы? Может быть, я и живу в Подземелье, но это не значит, что я не знаю, чем занимаются современные эльфы. Акционеры, члены советов директоров и руководители компаний всегда находят способы извлечь личную выгоду, даже когда сами работники подвергаются наказанию. Богачи выискивают всё новые пути расширения своего и без того абсурдного богатства за счёт бедных. Так устроен современный мир, где правят эльфы. Сколько ты знаешь гномов, которые занимаются подобными вещами?
Я был потрясён. Я полагал, что, прожив всю свою жизнь в Подземелье, она не могла до конца объективно судить о мире наверху. Но даже такие традиционные гномы, как семья Глэм, очевидно, всегда следили за эльфами и их деятельностью.
– Ну… – начал я. – В общем… это сложный вопрос.
– Нет, всё очень просто. Ответом будет простое целое число. Ноль? Один? Может, самое большее пять?
– Я совсем не это имел в виду, – сказал я, думая о том, как сильно рисковал, даже находясь здесь, в этом поезде, в попытке вылечить моего отца, что определённо могло быть расценено как полуэгоистичное занятие. – Для начала нужно быть уверенным, что твое впечатление о человеке соответствует тому, что есть на самом деле. А это почти невозможно. Затем нужно будет дать определение жадности. Потому что если в категорию жадных определять тех, кто просто хочет лучшей жизни, то наберётся довольно большое количество знакомых нам людей. Затем нужно проанализировать, как и почему люди смотрят на мир так, а не иначе, и согласовать это с собственными ценностями, и…
– Ладно, ладно! – Глэм подняла вверх ладони. – Забудь, что я спрашивала! Борода Моргора, Грег! Ты довольно необычный парень, ты это знаешь? Ты всё время кажешься таким спокойным, почти одурманенным. Ты такой… серьёзный. Даже для гнома. И тихий. Но потом я задаю тебе простой вопрос об эльфах и гномах, и ты превращаешься в чёртова философа.
Я ухмыльнулся, пытаясь скрыть, что моё лицо вновь покраснело.
– Ладно, можешь возвращаться к своему потрясающему учебнику, – сказал я. – Мне нужно поспать, прежде чем мы доберёмся до места. Иган поделился с Ари соображениями о том, что нам делать, когда прибудем в город, но она считает, что этого недостаточно. Возможно, мы проведём целый день, бесцельно бродя по городу. Так что тебе тоже лучше немного поспать. Я читал, что из-за жары в Новом Орлеане Чикаго кажется Арктикой.
– Не указывай мне, что делать, – игриво сказала Глэм. – Это позволено только моим усам.
Я рассмеялся, забрался на нижнюю койку и выключил свою лампу для чтения. Тонкий матрас был комковатым и жёстким, но всё же это, несомненно, было лучше, чем обычное сиденье поезда. Лампа для чтения Глэм над моей головой погасла через некоторое время, и остались только темнота и звуки поезда, лязгающего и грохочущего по рельсам.
«Она права насчёт эльфов, ты же знаешь». – Голос Кровопийцы заполнил мою голову.
Он находился на багажной полке рядом с нашим купе, завёрнутый в одеяла внутри хоккейной сумки.
«Я не удивлён, что ты так говоришь», – подумал я.
«Если я продолжу так говорить, может быть, ты мне поверишь в конце концов, – бросил с вызовом Кровопийца. – Эльфы не нужны этому миру. Я знаю. Я живу здесь дольше, чем ты можешь себе представить. То, что я видел, сделало бы историю, которую она только что рассказала, похожей на сказку с глупым концом, где единорог изрыгает радугу радости на кучу хорошо воспитанных детей».
«Да, ты всё время это повторяешь, – подумал я. – Но теперь мир изменился».
«Но это ненадолго. Скоро всё вернётся к тому, что было много лет назад. Теперь магия возвращается быстрее. Я чувствую это и уверен, что ты тоже. Вот почему Совет так перегружен работой. Они не могут за ней угнаться. Этот мир на последнем издыхании. У него осталось мало времени. На самом деле, можно сказать, что оно уже прошло».
«Тсс, ты меня пугаешь, – подумал я, шутя лишь наполовину. – Мне будут сниться кошмары».
«Слушай внимательно. Это подготовит тебя к тому, что ждёт впереди. Во многих отношениях новый мир будет сущим кошмаром».
Глава 20
В которой объединяются замшелые брёвна, пробки на дорогах и безымянный преступник
Когда я проснулся в начале второго, Глэм громко храпела, а на груди у неё лежала раскрытая книга романов.
Мы должны были прибыть в Новый Орлеан около пяти вечера, остальные два купе были пусты, и я подумал, что Лейк, Ари и Головастик, возможно, пошли в вагон-ресторан пообедать. Я направился туда по узким, тесным проходам полупустых вагонов.
Но я остановился, когда добрался до смотровой площадки – вагона поезда, сделанного в основном из окон, чтобы люди могли любоваться пейзажами. Там было почти пусто, если не считать молодой пары, сидевшей в углу бок о бок, делившей бутерброд и хихикавшей над чем-то; старика в центре, смотревшего на проносящиеся мимо деревья и поля; и столика позади него, за которым тихо сидел Головастик.
Он был один и, как ни странно, без наушников. Вместо этого он просто сидел и смотрел в окно. Не на пейзаж за окном, а на само стекло, как будто он смотрел на своё отражение, а может быть, вообще ни на что. Его лицо покоилось на одной руке, обхватившей щёку.
– Могу я присоединиться к тебе? – спросил я.
Он удивлённо поднял глаза. Через несколько секунд, в течение которых я переживал, не зря ли побеспокоил его, он наконец кивнул.
Я сел напротив него.
– Всё в порядке? – поинтересовался я. – Знаешь, тебе не обязательно было идти с нами только потому, что это сделали все остальные. Я бы не держал на тебя зла.
Головастик пожал плечами.
– Я хотел помочь другу, – сказал он. – Но меня всё это не устраивает.
Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё, но в случае с Головастиком это могло оказаться напрасной тратой времени.
После долгой паузы он наконец продолжил:
– У меня есть сомнения насчёт этой миссии, – сказал он. Я хотел было снова пуститься в объяснения о том, как важно помешать зловещим планам эльфов, но Головастик поднял руку, останавливая меня. – Я не о самой цели. Остановить злой план, спасти твоего отца – не имеет значения. Я согласился пойти, потому что просто хотел помочь тебе. Меня беспокоят другие особенности нашего предприятия.
– Я не… Я не совсем понимаю… – сказал я, осознавая, что это, возможно, самая длинная фраза за раз, что я когда-либо слышал от Головастика, и мы явно только начали разговор.
– Я наполовину эльф, помнишь? – тихо спросил он. – Ни за что бы не подумал, что по этой причине буду чувствовать себя таким разбитым. Битва за здание Хэнкок действительно выбила меня из колеи. Что касается меня, в ту ночь я не сражался с эльфами напрямую, а значит, по сути не причинял им вреда. Я просто сражался с другим народом. Другими существами. И мне это не нравилось.
– Что ж, если тебе от этого станет легче, я не думаю, что кому-то из нас доставляло удовольствие сражаться с эльфами, кроме, может быть, Глэм. И даже в отношении её я не уверен, действительно ли она наслаждалась битвой или просто притворялась, потому что её так воспитали. Если честно, я думаю, что та ночь не прошла бесследно ни для кого из нас.
– По-моему, ты не понимаешь, – сказал Головастик. Я кивнул, но он решительно покачал головой. – Ты можешь думать, что понимаешь, но это не так. Для тебя, да и для большинства гномов, эльф – это больше, чем просто слово. То же касается слов «тролль», «гоблин», «оборотень» и так далее. Даже если вы готовы судить каждого эльфа, тролля или гоблина в отдельности, вы всё равно начинаете с идеи, основанной на чём-то другом. Вы видите в них представителя расы, а не просто члена общества. Мне становится не по себе, когда гномы смотрят на мир таким образом, а они зачастую именно так и делают. Как существу, выросшему на границе этих миров, мне трудно смотреть на вещи с чисто гномьей или чисто эльфийской точки зрения. И мне нравится, что я не чувствую себя обязанным это делать, даже если из-за этого большую часть времени я ощущаю себя ненормальным.