Мы уже говорили о религиях людей и о том, каким забавным казался нам факт, что многие люди на самом деле верят в то, что было записано всего три или четыре тысячи лет назад, что в свою очередь является лишь одним из этапов человеческого существования.
– Ты знаешь, Грег, – сказал Пламялис. – Эльфы и гномы в действительности не так уж сильно отличаются друг от друга в своих изначальных верованиях.
– Неужели? Но почти во всём остальном мы такие разные…
– Так ли это? – спросил он, а потом рассмеялся. – По-моему то, что эльфы, предпочитают овощи мясу, довольно высоки ростом и ценят достаток, в лучшем случае может являться лишь их поверхностными характеристиками. Это не те вещи, которые в реальности делают нас теми, кто мы есть. Бессмысленно даже искать основные различия в наших системах верований – вот где наши народы всё неправильно понимают. Возьмём, к примеру, древнюю религию под названием алафлюс селорити. Она практически идентична исконной религии гномов.
– Я даже не знал, что у нас есть религия, – произнёс я.
– Ну, в обеих наших культурах многие из старых идей со временем были утеряны, – начал рассказ Пламялис. – В алафлюс селорити существует фундаментальное убеждение, что Вселенная была создана из одной точки света четырьмя богами, которых звали Битрикс, Хранитель смерти; Онья, Хранитель надежды; Игмир, Хранитель любви; Кимтос, Хранитель жизни. Они были воплощением четырёх основополагающих принципов бытия – тем единственным, что имело значение для любого существа. Эти божества управляли физическими процессами космоса, создав жизнь, которая была следствием цепной реакции, вируса, который перемещался от одного отдельного сгустка энергии к другому, постоянно эволюционируя и меняясь при каждом переходе. Жизнь была создана вовсе не для поклонения высшему существу, а скорее для того, чтобы восславить своё собственное существование, радость и счастье, которые способно испытать сознание человека, чистого духом. Жизнь – это постоянный поиск гармонии. Ваша древняя, изначальная религия называлась вапигар дранг струзен, что означает «приверженцы вероятности». Суть этого верования заключалась в том, что абсолютно любая жизнь происходит из земли. Там, где сейчас находится центр планеты, располагалось энергетическое ядро. Изначальные боги гномов, Вур, бог стихий, Эрэус, бог света, и Ксантар, бог тьмы, вместе посеяли там жизнь, словно семя. И из него выросла сама планета, слой за слоем она обрастала породами, почвой, и в какой-то момент появились геотермальные силы, которые когда-то считались магией. Так постепенно из этого семени, подобно цветку, чью пыльцу разносит по полю ветер, образовалась вся Вселенная, и в ней зародилась жизнь. Религия гномов точно так же была связана не с поклонением богам, а скорее с поклонением стихиям – свету и тьме, и всему тому, что они приносят в жизнь. Теперь ты видишь сходство? Конечно, больше ни одна из рас не верит в подобные фантастические сказки.
– А ты в это веришь?
– В некотором роде, – ответил Пламялис. – На мой взгляд, не имеет значения, произошло ли всё именно так или как-то иначе. Я восхищаюсь самим духом, пронизывающим эту историю. Мне хотелось бы, чтобы мы всё ещё верили в неё. Но по большей части мой новый истинный бог – это… мороженое. Боже милостивый, Унивар всемогущий, как же я обожаю мороженое!
Он серьёзно посмотрел на меня своими тёмными глазами, такими лучистыми и такими молодыми. А потом мы оба разразились хохотом. Ликси глянула на нас с соседней скамьи, оторвавшись от чтения, и с усмешкой закатила глаза.
– Дело в том, Грег, – сказал Пламялис, – что любить нужно так сильно, как только можешь. Даже если это касается таких обычных вещей, как мороженое. Если бы мы только научились радоваться хорошему и перестали зацикливаться на плохом, всё было бы по-другому. Звучит неубедительно, но если бы мы придерживались этого правила и сделали бы его нашим девизом, у нас бы всё получилось.
– Согласен, – сказал я. – Но ты не можешь указывать другим, что делать…
– Конечно нет! – воскликнул эльф и засмеялся. – Я всерьёз ни на что не рассчитываю. Это просто причудливые фантазии о мире с волшебными радугами и облаками из сладкой ваты. Но могу же я помечтать! Кстати, хочешь я покажу тебе крутой трюк вон на тех перилах?
Пламялис поднял свой скейтборд, и на его лице появилась легкомысленная улыбка.
Я кивнул и улыбнулся, отбросив в сторону мрачные мысли.
Несмотря на все эти встречи с новыми эльфами, с некоторыми из которых мне удалось подружиться, я ни на минуту не забывал о своих друзьях-гномах. Я проводил бессонные ночи, задаваясь вопросом, всё ли с ними в порядке. В конце концов, это я привёл их в Новый Орлеан, из-за меня они ввязались в такую опасную миссию. Если они действительно ранены или того хуже, то, несомненно, ответственность за это целиком и полностью ляжет на мои плечи. Но в те мгновения, когда мне удавалось убедить себя, что они всё ещё живы, я часто размышлял о том, какое потрясение испытали бы мои друзья и другие гномы, поживи они здесь некоторое время. Они воочию убедились бы, что большинство эльфов вовсе не так уж плохи. На самом деле они во многом были похожи на нас. Например, и это самое важное, эльфы тоже заботились о своих друзьях и семьях и с готовностью помогали друг другу в беде.
Но я знал, что подобное невозможно. Можно попытаться изменить мнение гнома или эльфа по одному за раз. Может, что и выйдет, но далеко не сразу. Это займёт слишком много времени, и даже тогда останутся некоторые эльфы (такие как Локьен Алдарон или доктор Ельварин) и гномы (вроде Ооджа Лепрекона), которые никогда полностью не изменятся. И никогда не позволят себе увидеть истину.
Это разбивало мне сердце. Я понимал, что при любом раскладе война неизбежна, хочу я того или нет. Изменился я или нет.
И что мои новые друзья-эльфы однажды снова (вероятно, раньше, чем мы все ожидаем) станут моими врагами.
Глава 34
В которой утопичный мир моего отца открывается с новой стороны
Наконец меня навестил Эдвин.
По-моему, с нашей первой шахматной партии прошло примерно одиннадцать или двенадцать дней. Но, как я уже говорил, следить за временем, сидя в старой бетонной камере, было довольно трудно. Вскоре все дни слились воедино, особенно когда я начал наслаждаться обществом Ликси, Пламялиса и других эльфов.
Но в тот момент, когда он снова появился в моей камере, определённо было утро. Я понял это, потому что он разбудил меня одним из наших любимых плохих каламбуров (который был настолько ужасным и бессмысленным, что мы не могли удержаться от смеха каждый раз, когда слышали его), придуманных нами в те старые добрые дни, когда наша дружба была простой (и, как мы думали, крепкой).
– Я пришёл к тебе с беконом, – услышал я его своеобразное приветствие. – Рассказать, что солнце встало, что оно горячим тостом по листам затрепетало.
Глаза Эдвина светились весельем. И на мгновение я почти поверил, что мы вернулись в те чудесные времена, когда я оставался у него с ночёвкой, а все эти четыре месяца были лишь плохим сном. Но, конечно, это было не так. И тюремная решётка, отделявшая его ухмыляющееся лицо, сразу же напомнила мне об этом.
– Даже жалкого смешка не будет? – спросил он.
Я выдавил из себя улыбку.
– Ну ладно, попытка засчитана, – сказал Эдвин. – Пойдём позавтракаем вместе.
Я последовал за ним в тюремную столовую, которая была пуста, то ли потому, что было слишком рано для завтрака, то ли потому, что так распорядился Эдвин. На двух тарелках уже был разложен стандартный американский завтрак из бекона, яиц, тостов и картофельных оладий.
Он не казался особо дружелюбным, но определённо обращался со мной иначе, чем во время нашей последней встречи. Я задался вопросом, надеялся ли он, что моё пребывание здесь, с эльфами, откроет мне глаза на то, что по своей природе они вовсе не были злыми, о чём он твердил мне с того момента, как я узнал, что являюсь гномом. И теперь, когда мой разум прояснился, может быть, он надеялся, что мы сможем начать восстанавливать те отношения, что у нас когда-то были?
Пока мы ели, я заметил, что Эдвин изменился. Под его дружелюбием, казалось, скрывалось беспокойство. Напряжённость. Возможно, он даже боялся, но я понятия не имел, чего именно. Я всё ещё не знал, где он был и что делал в течение почти двух недель своего отсутствия, но он выглядел менее уверенным, чем в тот момент, когда впервые сказал мне, что спасёт мир.
Я понял это, наблюдая за суетливыми движениями его рук, пока он расправлялся с яичницей. И каждый раз, когда Эдвин не смотрел на меня, его лицо становилось хмурым. И больше всего его выдало то, что он сказал мне, молча отправив в рот несколько кусочков:
– Мне кажется, кто-то пытается нанести мне удар в спину, – сказал Эдвин. Затем он быстро улыбнулся и покачал головой: – Нет, речь не о тебе. Какой бы ущерб ты ни причинил, я знаю, что ты этого не хотел. Это не значит, что я обо всём забыл, но я знаю, что ты не собирался причинять вред мне или моей семье намеренно.
– О… – пробормотал я, совершенно не зная, что ответить.
Это неожиданно заставило Эдвина рассмеяться, но смех быстро угас, и он снова озабоченно наморщил лоб. И в наступившей тишине я впервые заметил, что в поле зрения не было ни одного охранника – в столовой были только я и он – и это, конечно, было не случайно.
– Мне кажется, против меня действует «крот», двойной агент, – сказал Эдвин. – И он пытается сорвать мой план. Вот в чём особенность эльфов, Грег. Мы не совсем такие, как думают гномы, но вы, ребята, правы в одном: мы хорошие лжецы. Мы – мастера обмана. Я просто не знаю, кому теперь можно доверять. Кроме тебя, как ни странно, как бы смешно это ни звучало сейчас, учитывая наше прошлое. По крайней мере, с гномами всё однозначно: они всегда говорят то, что думают, хорошо это или плохо.
Я сидел ошеломлённый.
Мне так много хотелось ему сказать и спросить, но я не стал, отчасти потому, что не хотел разрушать этот волшебный момент. Сейчас, сидя за завтраком, мы были как никогда близки к тому, чтобы снова стать друзьями, с тех пор, как всё пошло наперекосяк в бывшем здании Хэнкок. Кроме того, его долгий, усталый вздох сказал мне, что Эдвин больше не хочет об этом говорить.