Фирдоуси
из «Шах-Наме»
Когда ж барабаны забили вокруг…
Когда ж барабаны забили вокруг
И войнолюбивые двинулись вдруг,
Ты скажешь: земля поднялася грядой,
Налитая к небу жестокой враждой.
Тут землю основой увидел Хосрой,
Утком — наступающих воинов строй,
Наполнилось мыслями сердце его,
И чащею сделался мир для него.
Вдруг вырвался гот из воинственных толп,
Весь в черном железе, похожий на столп,
И крикнул Хосрою: «Врагов осмотри!
Где раб, пред которым бежали цари.
Его указать мне — вот дело твое.
А дело для сердца мужского — копье!»
Припомнивши битвы минувшие, шах
Стоял молчаливо, с тоскою в очах.
А после ответил: «Что ж, выйдя вперед:
Он в поле заметит тебя и найдет.
Попробуй тогда от него не бежать,
Чтоб губы потом от стыда не жевать».
Тут гот от Хосроя вернулся назад,
Схвативши копье, и сражению рад.
Как слон опьяненный, он шел, разъярен,
Иль будто был ветру товарищем он.
Елян Сина крикнул Бахраму: «Гляди!
Там див пред румийцами встал впереди.
Как слон он, железная пика в руках.
И спрятан аркан далеко в тороках».
В руках у Бахрама взметнулся клинок,
Свистящий, как в свежей листве ветерок.
Шах на ноги, это увидя, вскочил,
На гота заплаканный взор устремил.
Лишь только рванулся румиец на бой,
Сжал пятками землю сухую Хосрой.
Не сделала пика Бахраму вреда,
Щитом отразил он удар без труда,
Ударил ответно, клинком боевым,
И гот — пополам развалился пред ним.
Насир Хосров
Узнавши, что заняли Мекку потомки Фатьмы…
Узнавши, что заняли Мекку потомки Фатьмы,
Жар в теле и радость на сердце почувствуем мы.
Прибудут одетые в белое божьи войска;
Месть Бога над полчищем черных, надеюсь, близка.
Пусть саблею солнце из рода пророка взмахнет,
Чтоб вымер потомков Аббаса безжалостный род,
Чтоб стала земля бело-красною, словно хулла,
И истинной вере дошла до Багдада хвала.
Обитель пророка — его золотые слова.
А только наследник имеет на царство права.
И, если на западе солнце взошло, не страшись
Из тьмы подземелий поднять свою голову ввысь.
Омар Хайям
Я ни ада, ни рая не сумею найти…
Я ни ада, ни рая не сумею найти.
Из чего мою глину Ты содеял, Господь?
Как блудна, как безбожна, как несчастлива плоть,
Ни надежды, ни веры не имею в пути…
Саади
Когда-то я в книге какой-то читал…
Когда-то я в книге какой-то читал,
Что некто во сне Сатану увидал.
Тот был кипариса стройнее на вид,
И свет исходил от прекрасных ланит.
Сказал человек: «О отец суеты!
Пожалуй, красивее ангелов ты,
А в банях украдкой рисуют тебя,
Противно и гадко рисуют тебя».
Тут див, испустивши рыданье и вздох,
Ответил: «Ты видишь, не так уж я плох.
Во мне безобразного нет ничего,
Но кисти в руках у врага моего».
Суфийская мораль
Пей вино…
Пей вино!
Сожги святые книги!
Брось огонь в святилище Каабы!
Гостем будь языческих кумирен!
Только людям не твори обиды.
Персидские народные четверостишия
Я дома любимой под вечер достиг…
Я дома любимой под вечер достиг.
Там вздох мой из боли сердечной возник,
А пыль, что упала с ее башмака,
К глазам я прикладывать ныне привык.
Вдова, если даже из близких она…
Вдова, если даже из близких она,
Для нового мужа — змея, не жена.
Скорми хоть мосамму, хоть курицу ей,
Она лишь покойнику вечно верна.
Трех любимых имею друг друга пестрей…
Трех любимых имею друг друга пестрей,
Куропаточка-друг, попугай, соловей.
К попугаю моя потянулась рука,
Соловей с куропаткой бежали скорей.
Как печально, что наши сердца не в ладу…
Как печально, что наши сердца не в ладу,
Ты смеешься, я плачу, тоскую и жду.
Полюбившее сердце — сгоревший кебаб,
Так не жги ж его больше, как душу в аду.
Темноокая мне померанец дала…
Темноокая мне померанец дала,
Я подумал: «От бога посылка пришла».
И отвел ее за угол, за руку взял,
А она поцелуем меня обожгла.
Переулком моя дорогая идет…
Переулком моя дорогая идет.
Аромат ее локонов ветер несет,
Всколыхнул он мне душу известьем о ней,
От молитвы отвлек засмеявшийся рот.
Летом зной изнуряющий, мучит жара…
Летом зной изнуряющий, мучит жара,
А зимою ветров со снегами игра.
Хорошо лишь весною, когда в Ноуруз
Приглашения слышишь с любого двора.
Дорогая, расстаться с душой не беда…
Дорогая, расстаться с душой не беда,
Расставание с другом труднее всегда,
Я собрался в дорогу, а милая здесь.
Как могу без нее я скитаться года?
Можно сердце красоткам небрежно отдать…
Можно сердце красоткам небрежно отдать,
Можно другу покой безмятежный отдать,
Ну, а если садовник согласие даст,
Можно ключ от души самой нежной отдать?
Увязала вьюки и ушла поскорей…
Увязала вьюки и ушла поскорей
За кочевьем в бескрайность далеких степей,
Беззаботность и юность и гордость моя,
Все ушло за кочевьем любимой моей.
Показалась звезда, а за нею луна…
Показалась звезда, а за нею луна,
Ночь ясна, каравану дорога видна.
Не спеши караванщик, подруга моя
Так нежна и слаба, — не отстала б она.
Чем я был? Был в ладони любимой иглой…
Чем я был? Был в ладони любимой иглой,
И меня она крепко сжимала рукой.
Смерть пришла, чтобы душу забрать у меня,
Но душа моя скована с милой душой.
Али Акбар Деххода
Лучшее деяние скряги
Раз умирал скупец, скорбя о той казне,
Что он копил всю жизнь, пренебрегая сном;
О треволнениях, что он переносил.
Крестьянский урожай к себе сбирая в дом.
Несытому, ему, как выпить океан,
Был караван-сарай, наполненный зерном.
Он этого зерна за всю бы жизнь не съел,
Но строгий вел учет ему он день за днем.
Вот умер скряга так, как прочие скупцы.
И вот уже никто не говорит о нем.
А что же доброе он в жизни совершил?
Лишь то, что умер он в ничтожестве своем.
Бехар
1909–1920Жалоба
Изнемог я, блуждая по Рею,
Не стонать от несчастий не смею,
Разве правду писать невозможно,
Иль мои доказательства ложны?
Или доводы слабы, как тени?
Или слабы мои убежденья?
Разве я в прихлебателей стае
Клянчил хлеб у дверей негодяев?
Обивал у министра пороги?
За подачку ли кланялся в ноги?
Нет! Но стали в блистательном Рее
Оскорбления долей моею.
Грех мой в том, что с другими не схож я,
Тягочусь я безумьем и ложью.
Я страдаю от козней кастратов,
Ибо семенем чресла богаты.
Я не вождь для простого народа,
Не игрушка для знатного рода.
И за это, как прежде пророки,
Заключен я в мой дом одинокий.
То меня посылают в изгнанье,
За талант и бесспорные знанья;
То глупцы осыпают хулою
Клеветнической, словно золою.
Ибо жизнь моя — в слове чудесном,
Счастье — в дивном искусстве словесном.
Потому что кладу я частицы
Современной души на страницы.
Нет, не будет сокрыто веками
Между строк затаенное пламя.
Как звезда, для родного Ирана
Будет стих мой светить постоянно.
Потому что и в счастье и в горе
Буду тверд я, и в битве и в споре.
В этом грех мой, и с ним постоянно
Я иду по дороге Сальмана.
Я не лжец, не лукавый придворный,
Чужд я лести и хитрости черной.
Как огонь, мое светится слово,
Честь — прозрачней воды родниковой.
Я снискал себе имя по праву,
Презирая дешевую славу.
Я умом добывал себе пищу,
Я горбом себе строил жилище.
Мысль пылала в бессонные ночи,
Не смыкались усталые очи.
Как струна, напрягалися чувства
Много лет для святого искусства.
То меня англичане когтили,
То мне русские зубы крушили.
Их гоненье и частые беды
Гнали к Рею меня из Мешхеда.
Рот мой, сыпавший жемчуг без страха,
Заткнут ныне велением шаха.
Бедам предан я ныне в угоду
Ненавидящим нашу свободу.
Проходимцем меня называют,
Помышленья мои искажают.
Жизнь моя — это к правде стремленье,
Ныне горечь моя в исступленье
Стала выше небесного круга,
Но истерлась на теле кольчуга.
Я мечтал, что закон и свободы
Утвердятся на долгие годы.
А теперь не хватает отваги,
Чтобы слово доверить бумаге.
О свобода, свобода святая,
Я о встрече с тобою мечтаю!
Чтоб идти за победой твоею,
Я кричу, я зову тебя к Рею.
Адская касыда
Страшен мне огонь подземный, раскаленный ад,
Царь-мучитель, сонмы бесов и огромный гад,
Что хвостом двухсотсаженным потрясает мрак,
Человека держит в пасти; грешник тоже враг.
Страшен мне грифон, чье тело словно Каф-гора,
Он сидит под адским древом, — там его нора.
Я боюсь реки, кипящей клубами огней,
В ней гнездятся осьминоги, крокодилы в ней…
Из огня подъемлет мощно дуб огромный стан,
Каждый плод его противен, словно Ариман.
Булавы боюсь тяжелой, что, упав с высот,
Сокрушает кости грешных, головы толчет.
В небесах колодец бедствий виден нам с земли,
Он ужасен, заключен в нем прах врагов Али.
О, как страшны скорпионы на камнях пустых!
Люди к змеям убегают, чтоб спастись от них.
Каждый миг дарует душу грешнику господь,
Чтоб отнять ее, оставив на погибель плоть.
Тоньше волоса, острее, чем кинжала край,
Мост ведет над адской бездной в светлый божий рай,
Кроме нескольких ученых, равных вам и мне,
Все исчезнет в этой бездне, все сгорит в огне.
Полинезия, Россия, Африка, Тибет
И Китай в аду потонут, — им спасенья нет!
Вашингтон, Париж и Вена, Лондон и Мадрид —
Все погибнут непременно, все в огне сгорит!
Кто не стал шиитом, вере преданным вполне,
В судный день очнется в пекле, в адской глубине.
Но шиит, надевший галстук, новой моде рад,
Будет тлеть на адских углях, испуская смрад.
Кто хитро себе чалмою локоны покрыл,
За чалму того потянут в самый жар и пыл.
Кто вершит теперь в Иране шахские дела,
На столе распластан будет и сгорит дотла.
Конституцию в палате славит депутат.
В судный день такому будет меджелисом ад.
Журналист со строк газеты выпускает вонь.
На его газету с неба упадет огонь.
Конституции ученый служит без стыда,
Будут дух его и тело в бездне навсегда.
Вот купец, который денег как-то не дал мне.
Будет вместе с караваном он на самом дне.
Покупателей торговец хочет обмануть,
И его потащат завтра черти в скорбный путь.
Вряд ли кто избегнет кары в страшный судный миг,
Вряд ли кто-нибудь спасется, кроме нас двоих.
Ведь для нас с тобою только создал вечный бог
Рай с душистыми лугами, яшмовый чертог.
Нам с тобою он завещан, рая дивный плод,
Завещателем, который сам в раю живет.
Там среди аллей тенистых множество цветов;
И благоухает в блюдах там шафранный плов.
Там вино в реке струится, в замке тишина,
Там рабы приводят гурий, ясных как луна.
В нашей власти в путь загробный пропуск и запрет,
И несчастен тот, кого мы не допустим в свет.
Рай для нас, и мы с тобою завтра будем в нем,
Будем нежиться в Кавсаре, роднике святом.
Но Бехар, нам это ясно, будет гнить в аду.
Ибо нас не уважает, на свою беду.
1921–1930Хорошая поэзия
Однажды Абрахис сказал Гомеру злобно:
«Ты перл стиха сверлить не можешь, мне подобно.
Одно двустишие я созидаю в миг,
А за год у меня готова сотня книг.
Ты ж целый год сидишь, касыду сочиняя,
Не видано нигде подобного лентяя».
Гомер ответил так: «Слыхал ли ты хоть раз
О львице и свинье диковинный рассказ?
В дни давние жила свинья в Антиохии;
Однажды изрекла она слова такие:
„Эй, львица, не могу тебя не упрекать:
Когда же ты как я научишься рожать?
Ты долго носишь груз беременности, львица.
А за год у тебя одно дитя родится.
Ты мне подобной стань и брюха не жалей,
В полгода принося четырнадцать детей“.
„Свинья ты жадная! — ей львица отвечала. —
Родишь без удержу, но в этом чести мало.
Кичиться вздумала ты щедростью своей,
Родишь ты. Но кого? Прожорливых свиней.
Я без толку рожать, как ты, не торовата,
Рожаю за год раз, зато родятся львята“».
Газель
Мы — свечи… сердце сжигает пламя. Иного нет.
Горя, исходим всю ночь слезами… Иного нет.
Нам обещали мгновенье счастья, свиданья миг,
Но злую шутку сыграли с нами… Иного нет.
Хаджи упорно стремятся в Мекку, где вечный бог,
Но там лишь камень лежит веками… Иного нет.
Ты алчешь славы, в искусстве хочешь артистом стать,
Учись у сердца. Любовь — как знамя! Иного нет.
Но если сердце приветным взглядом озарено,
То счастье к сердцу прильнет устами — иного нет.
Чего ты хочешь от тех, кто рядом? Их ремесло —
Лишь колыбели сменить гробами… Иного нет.
Напрасно ищешь познанья в школах, в которых есть
Мелки да доски с учителями… Иного нет.
В бескрайном мире одно бесценно — решил Бехар:
Любимый облик перед глазами… Иного нет.
Неизвестность
Знал бы, что по смерти будет с нами, —
Сблизился б с загробными мирами,
В жизни б я страстям не предавался,
Сладким хмелем их не упивался.
Слепы мы и глухи, мы в сомненье
О себе и светопреставленье.
О, найти бы там, за смертной тенью,
Судный день и славу воскресенья.
Но увы: смерть так нас уничтожит,
Что никто костей собрать не сможет.
Неизвестность — всех живущих мука,
И сомненьем полнится наука.
Тот, кто не коснулся тайн случайно,
Не найдет дороги к вечным тайнам.
Нам пророки смело и свободно
Говорили много и бесплодно.
Мудрецы, в их споре бесконечном,
Не сказали нового о вечном.
Суфий-мистик в порванной рубахе
Нам твердит: «Конец всего в аллахе».
Все всегда уверенно и строго
Утверждают вездесущность бога.
Человек — лишь сущего частица,
Мир — изменчивые божьи лица,
Жизнь — огонь его великолепья,
Но, как прежде, нем и глух и слеп я.
Неизвестность только утверждаем,
Коль ее мы богом называем.
Я не только плоть — добыча тленья,
Нет! Я — ум, любовь, воображенье.
Чувства эти памятью упрочив,
Создаю сознаньем дни и ночи.
Жизнь — стоянка в этом мире бренном,
Наслажденье и страданье тленны.
Неужели я — пустое зданье?
Нет, меня наполнило сознанье.
И пока сознанье бьется в теле,
Я есть я, и есть я в самом деле.
Но, уйдя, оно возьмет с собою
Все, — и вмиг не станет нас с тобою.
И нельзя сказать, что с миром будет,
Что останутся на свете люди.
Смятенные мысли
Под куполом синим на скудной земле
Великий и малый несчастны равно.
Окрестности сущего тонут во мгле,
И мне ли достанется счастья зерно?
Разъял я материю силой ума
И обнял просторы вселенной умом,
Но сущее — только бездонная тьма,
Лишь искра сомнения светится в нем.
Кругом ни луча, и заметна для нас
Лишь искра сомненья, лишь блеклая дрожь.
Влюблялся я в истину несколько раз,
Но истинно то, что и истина — ложь.
Чуть утро из мрака является нам —
Грядущего вечера стелется дым.
Утехи и горе, победа и срам,
Как призраки, грезятся чувствам моим.
Мятежная мысль, зародившись в тиши,
Подобна фелюге без мачт и руля,
Она погрузится в пучину души,
И волны покроют скелет корабля.
С начала творенья природа дала
Законы, что стоят не дешево нам:
Наследственность давит нас, словно скала,
А знанье и опыт — отрада умам.
Коль дух мой — лишь умерших предков тюрьма,
То сам я не больше, чем груда золы,
Но коль я хозяин души и ума,
Наследственность — только мои кандалы.
Мой прадед был воин, ученым был дед,
Мой дядя — чиновник, поэт мой отец,
А я, после них появившись на свет,
Чиновник и воин, поэт и мудрец.
Мой дед торговал, и отец оттого
Хотел, чтоб учился коммерции я,
Но даром пропали внушенья его,
От них лишь душа изнывала моя.
Не воин я, не переписчик бумаг,
Не хитрый купец, не суфийский монах.
Всему, что встречаю, — я враг и не враг:
Все знаю, но это познание — прах.
Я тверд, но коварного неба рука
Пускает в меня за стрелою стрелу,
Как будто мишенью такого стрелка
Я стал, превратившись в немую скалу.
Жена и муж
Не бери второй жены, много смуты будет с ней,
Много шуму и хлопот, а покой всего нужней.
Взяв себе еще жену, отвечай мне, почему ж
Ты не хочешь, чтоб у ней появился новый муж.
Спор двух женщин рассудить никогда никто не мог,
Справедливость соблюсти может лишь один пророк.
Ты ведь знаешь женский нрав; разве нужно, чтоб жена,
Вечной ревностью томясь, каждый день была грустна?
Разве это хорошо, коль в гареме без конца
Будут лгать и ревновать огорченные сердца.
И бороться за тебя будут с яростью зверей
Чувства жен и их плоды: дети разных матерей.
Мысли добрые любовь пробуждать в сердцах должна,
С ложью, завистью, тоской не помирится она.
Наших смут причина в том, что не любит брата брат, —
Дети разных матерей — те вражды не прекратят.
И всегда в стране у нас будет скрытая война,
Если женщина в чадре и в гарем заключена.
Честь не может уберечь покрывала темный дым,
Под чадрой куда вольней мыслям суетным и злым.
Благожелательность
Ты добро везде увидишь, посмотри на мир светло,
Подозрительно посмотришь — и везде увидишь зло.
Если взором ты окинешь всю обитель бытия,
То тебе предстанет блеска несказанного струя.
Лишь от глупых и жестоких светлый день в глубокой мгле.
Не старайся видеть облик вечной злобы на земле.
Злому хищнику подобен тот, кто любит лишь себя.
От того, чтоб быть с ним рядом, пусть судьба спасет тебя.
Если ты других забудешь, увлечен самим собой,
Ты увидишь в мире только искаженный образ свой.
Но когда ты доброй волей и любовью озарен,
Ты увидишь мир прекрасным, — добрым, близким станет он.
Без адреса
Пальмы ствол никогда и никто не согнет
И не выпрямит дерева согнутый свод.
Обновиться не может подгнившая власть,
Как недолго старик, заболев, проживет.
Если случай счастливый попался — держи.
Счастье — мать не рожает детей каждый год.
Благородно и строго страной управляй, —
Ищет выхода в мягкости только урод.
Если хочешь возвыситься — твердо иди,
Ибо мягкость и слабость — причины невзгод.
Со смятеньем в уме ты от смут не уйдешь,
Но безумная храбрость — надежный оплот.
Иль внезапная смерть утолит храбреца,
Иль он к счастью дорогу открытой найдет.
Это путь настоящий, скажите царю —
Пусть не ищет кривой и ненужный обход
Надо верный народ охранять от обид
И щадить побежденный, покорный народ.
Дары поэзии
Поэзия дарит могущество поэтам.
Я тот, кто силу дал поэзии заветам.
Значение мое невеждам неизвестно,
Но внятно мудрецам, понятно людям честным.
Не стоит утверждать, что солнце скрыто мглою,
Коль ничего слепцы не видят пред собою.
И солнце самое мне поклониться может,
Почтение к уму и красноречью множа.
Увы! Поэзия за ревностную службу
Дала мне гнев врага и лицемера дружбу.
Какой мне хитростью спастись из лап кошмара,
Как избежать судьбы безжалостной удара?
Изменница-судьба — извечный враг поэта.
Ну, а кому верна была старуха эта?
Я плачу день и ночь кровавыми слезами,
Измученная плоть истерзана годами.
Как Александров вал стою, презрев угрозы,
Но крови Дария мои подобны слезы.
Нефть
Кто раз венец возложил на лоб благородный свой —
Вовек не отдаст врагу ни пяди земли родной.
В лицо скажи подлецу, что в руки чужие мать,
Питаясь хлебом отца, нельзя продать иль отдать!
Безумен шахский указ, сердца сжигает тоска,
Когда по нашей земле идут чужие войска.
Свободны мы на земле, и в воздухе, и в волне.
Пусть ведает злобный враг, что сам он сгорит в огне.
На нашу черную нефть у нас святые права.
Скажи: в нефтяном костре сгорит врага голова.
А нашим братьям скажи, не ведающим стыда,
Что брата в рабство дарить не следует никогда.
1931–1940Воспитание
Ревущий и страшный, как грозный тиран,
Над степью весной пролетал ураган.
Он семя фиалки схватил на ходу
И бросил на землю в тенистом саду.
Там грел его ласковый солнечный луч,
И светлая влага кропила из туч.
Вот ожило семя, пустило росток,
Над зеленью робко поднялся цветок.
Глаза голубые, в лице синева,
И слабое тело скрывает трава.
Взглянула туда, посмотрела сюда,
И видит, что рядом фиалка-звезда.
Одета, как шах, в драгоценный наряд,
И блещет зубов перламутровый ряд.
Лазурный венец у нее на челе,
И стелются листья, как плащ, по земле.
Степная фиалка склонилась пред ней,
Как черная кость пред султаншей своей.
Сказала: «Увы, мы породы одной, —
Но как канарейка с синицей лесной».
Дитя городское ответило ей:
«Спокойнее, милая, стань веселей.
Отцы мои были подобны твоим,
Хоть взор их искрился огнем голубым.
Садовнику в руки попали они,
Их нежил и холил он целые дни.
Мне дали величие труд и дела,
А ты остаешься такой, как была».
Нежной
Эти очи смятенью открывают врата,
И рука притесненья — этих кос красота.
От соперницы взоры отвернуться должны, —
Так пугает больного смерти злой пустота.
Между шейхом и нами не возникнет приязнь,
Ложью шейх очарован, нам лишь правда свята.
В кабаках неустанно льем мы в чаши вино,
Шейх сидит одиноко, исхудав от поста.
Но — от страха — как с другом, мы с врагом говорим,
Так безбожник свершает свой намаз неспроста.
Нежной, вечно любимой не изменит Бехар,
Постоянная нежность на него пролита.
Газель
Если это грех, что люди на тебя бросают взоры,
То слепыми только в мире не заслужены укоры.
На тебя гляжу, как нищий на богатого вельможу,
Но меня ты гонишь, словно гонит шах раба иль вора.
То не диво, что ослепший упадет с утеса в пропасть,
Хоть глаза мои открыты, я качусь по косогору.
На путях любви я сердце потерял. Душа устала,
Как попутчик средь пустыни, и меня покинет скоро.
Что такое поэзия?
Стих — он редкий жемчуг моря, что зовется ум.
Тот поэт, кто сверлит жемчуг сокровенных дум.
А размеров повороты, рифмы яркий свет…
Это дело рифмоплетов, тут искусства нет.
Но поэзия вскипает из сердец в уста.
Прозвучит — и оседает в сердце красота.
Пусть нужда поэтов гложет, но повсюду есть
Тот, кто ввек стиха не сложит, но пристоен здесь.
1941–1951Выборы
На предвыборном собранье некто выступал:
Как вести голосованье, мудро поучал.
«Господа, — сказал он, — надо депутата знать.
Благородный не захочет голос продавать.
Я об умных патриотах поведу рассказ,
Патриот душой болеет, думая о вас.
Кто себе деньгами ищет доступа в сенат,
Тот грабитель, расхититель, а не депутат.
Не базар меджлис высокий, где шумит народ,
Все за деньги покупает или продает.
Раз он верный раб тиранов — значит, притеснять
Нас желает он, другого нечего и ждать».
Все в восторге закричали: «Имя укажи,
Чтоб мы сами отделили истину от лжи!»
Он сказал: «Я сам оратор, мне известен свет,
Лучший выбор — литератор, журналист, поэт.
Я такого-то сторонник, так как он умен
И себе не знает равных в красноречье он.
Он оратор, но в молчанье пребывал всегда.
Беден он, но не пугает мудрого нужда.
Про его отвагу ныне знают все вокруг,
Он ни с кем не лицемерит, он до гроба друг,
Он не дружит с палачами, он тиранам враг.
Где другой, кто добродетель защищал бы так?
С человеком этим рядом гибель не страшна.
Выбирать такого надо, чья стезя верна.
Например: с таким-то дружит он пятнадцать лет,
И такой прекрасной дружбы больше в мире нет.
Кто остался верным другу в трудные года,
Несомненно будет верен обществу всегда».
Вдруг слепой встает и молвит: «Подожди, отец!
Все прекрасно в этом парне, но ведь он — слепец».
Из угла хромой, пробравшись, молвил в свой черед:
«Он хромает и без палки шагу не шагнет».
А безносый сифилитик бросил ярый клич:
«Он дурной болезнью болен. Скоро паралич!»
Говорит купец: «Я знаю — это спекулянт,
Много книг скопил он дома — вот его талант».
Аферист богатый молвил: «Этот нелюдим
Сотни ящиков наполнил золотом своим».
А поэт сказал: «Я знаю, был он при дворе,
Воспевал вельмож, за это ел на серебре».
Молвил так косноязычный: «Парень из ослов.
Знаю, он связать не может двух красивых слов».
Говорит мулла, чалмою обмотав чело:
«Он чалмы сторонник ярый, в этом вижу зло».
Кто кулях высокий носит, тоже говорит:
«Он приверженец куляха, он в куляхе спит».
Интриган и склочник молвит: «Знаю, сплетник он,
Он, поссорившись со всеми, тяжбой оплетен».
Опозоренный мерзавец заявляет так:
«Про него простой и знатный говорит: дурак».
Тот, кто злобой и лукавством погубил друзей,
Говорит: «Друзьям он гадил хитростью своей».
Про него сказал упрямец: «Очень он упрям».
Про него сказал горбатый: «Стан его не прям».
Про него сказал спесивец: «Очень он спесив».
Про него болтун заметил: «Ой, как он болтлив!»
Говорит разбойник: «Много у него грехов.
Каждой ночью человека он убить готов».
А бессовестный чиновник-взяточник сказал:
«Бесконечно много взяток в жизни он набрал».
Прогрессист вмешался тоже, едко говорит:
«Он к прогрессу слишком склонен, древности не чтит».
Вождь-обманщик заявляет: «Это лицемер,
Он ханжа, и в нем лукавства выше всяких мер».
Лишь мудрец заметил робко: «Лучше б нам не лгать,
Не кривить душой в совете и не клеветать.
Все слова в противоречье, это видим мы,
И кипят враждебной речью, ложью все умы.
Вы его с собой сравнили прямо, без затей.
В этом корень всех ошибок и неправды всей.
Где корысть — всегда уроды будут впереди.
Уж давно сказал об этом мудрый Саади:
„Если ты с добром на черта устремляешь взгляд,
Станет ангелу подобен тот, чья область ад.
Если даже на Юсуфа злобно глянешь ты,
То увидишь безобразье вместо красоты“».
Воспоминание о Родине
Колдует луна над ущельем Лозанны
И все заливает раствором стеклянным.
Окрестность исчезла в молочном тумане,
Как будто метлою прошлись по Лозанне.
За тучами скрылись на юге отроги
Горы нависающей, лента дороги,
И локоны леса под черной горою
Укрылись тяжелой йеменской чадрою.
На Альпах снега под луной лучезарной,
Как саван, блистающий пылью камфарной.
Все в бликах, искрится, дрожит и блистает.
Ты слышал, больных камфара оживляет.
Любуясь, сижу на веранде отеля
И вижу: струится поток из ущелья,
Кругом разливается шире и шире,
Собою скрывая все видное в мире.
Как странно, не вниз, а на горы несмело
Подъемлет он сизое зыбкое тело.
Лишь кит исполинский подобен туману.
Как кит проглотил он ночную Лозанну.
И птицы в тумане сыром приуныли,
Как будто мелодии песен забыли.
Померкли в горах горизонты ночные,
Как будто погасли костры смоляные,
Как будто прикрыли невежество разом
И знания лик, и науку, и разум.
Луна потонула в глубоком тумане,
И к сердцу прихлынуло воспоминанье.
В душе освежилась кровавая рана,
Я вспомнил про славу и горе Ирана.
Где годы, в которые с края до края
Иран был подобием вечного рая?
Когда Менучехр Феридунова рода
Священное знание дал для народа,
Гударз, защищая Иран от Турана,
Долину Пешенскую сделал багряной,
И слились под властью могучего Кира
Обширные земли от Балха до Тира.
Камбизу достались Египет, Кирена
И знойные степи до стен Карфагена.
Восстания вспыхнули: Дарий великий
Их вырвал с корнями рукою владыки.
Хорезм, Македонию вместе с Хотаном,
Пенджаб и Амхару связал он с Ираном.
Потом, покорясь Александровой своре,
Сто лет мы терпели мученье и горе.
Но гневная вспышка дехкан Хорасана
Отбросила греков от сада-Ирана.
Траян к нам из Рима привел легионы,
И пала пред ними стена Ктезифона.
На западе римляне, саки с востока —
Два бились в плотину Ирана потока.
Но Парфии войско стояло меж ними:
Вот саки бегут, вот смятение в Риме.
Бойцы Хорасана, Гургана и Рея
Отбросили недругов грудью своею.
От гордости кровь закипает мгновенно,
Лишь вспомню о славной победе Сурена,
Вахризовы стрелы в йеменском просторе,
Что сбросили негуса в Красное море,
Шапура верхом, пред которым когда-то
Стоял на коленях в пыли император.
Бахрама, который атакой геройской
Савэ погубил и несметное войско.
Где дни те, когда в отдаленные страны
С прекрасного Инда бежали шаманы?
Где годы, в которые турки ослабли,
Их насмерть секли кызылбашские сабли?
Где день тот, когда по жестоким афганам
Прошелся Надир колдовским ятаганом?
Пред саблей возмездия пали без спора
Матхура, и Дели, и башня Лагора;
Султана простил он, пошел к Туркестану
И, взяв Бухару, угрожал Бадахшану.
А ныне что стало? Мы тайно и явно
Культуру свою растеряли бесславно.
Судьба от невежества лучшей не станет,
Больной от камфарной присыпки не встанет.
На коже лица пожилого мужчины
Румянами разве загладишь морщины?
Лишь полностью можно найти обновленье,
Вступив без оглядки на путь исправленья.
Был чистым источник и крепкой плотина.
Но все постепенно заполнила тина.
Где мудрый и смелый, имеющий силы,
Чтоб вычерпать скопище грязи и ила,
Конец отыскать перепутанных ниток
И выход найти из бесплодных попыток?
На помощь негодных людей не надейтесь:
Кто рубит мечом — не играет на флейте.
Я знаю пройдох, что к интригам привыкли, —
Как знает арабский филолог артикли.
И тех, кто поля у крестьян отнимают
И жадно имущество слабых глотают.
И тех прощелыг, что стремясь за добычей,
Заложат за грош и закон и обычай.
Скупцов, что о собственной пользе мечтают
И жадное чрево себе набивают.
Лишь честность положит конец безобразью,
Лишь партия честности борется с грязью.
Свободу иметь для безграмотных рано,
Сафас не прочтешь, не прочтя каламана.
Сегодня — меджлис нам дорога к спасенью,
Он — мозг, сохраняющий тело от тленья.
Коль мозг не возьмется немедля за дело,
То он не укроет от гибели тело.
Никто не спасет без меджлиса Ирана,
И ангел падет от руки Аримана.
Без силы закона труды бесполезны, —
Ведь поезд пойдет лишь по рельсам железным.
Духовная пища — Бехарово слово, —
Струя молока для ребенка грудного.
Не каждый владеет такими словами,
Лишь жрец украшает кумир свой цветами.
Пусть мужество зреет в сердцах непрестанно, —
Всегда оно было надеждой Ирана.
Фаррохи Йезди
Мы нищие толпы, мы денег не держим в руках…
Мы нищие толпы, мы денег не держим в руках,
Зато нам неведом людей угнетающий страх.
Решимость сметает все трудности с наших путей,
И трудность лишь в том, что решимости мало в сердцах.
Мы скорбь тебе дарим и кровь из горячих сердец,
Другого подарка не сыщем на этих путях.
Кто скован, тот больше не станет добычей цепей,
В свободу влюбленному нету нужды в кандалах.
Тебе ж покоримся, чтоб после никто не сказал,
Что мы не хотим пред любимой склониться во прах.
В сердцах разбитых дольний мир правдиво отражен…
В сердцах разбитых дольний мир правдиво отражен.
Ключ к вечной истине — язык, но крепко связан он.
Не говори, что четок зернь мы топчем оттого,
Что стыд — оборванная нить для общества всего.
Когда две партии в борьбе, они хотят войны,
И терпит бедствия народ от каждой стороны.
О мире весть — надежда тех, кто для людей дает
Посланца радостных вестей, благословенья плод.
Но сад заброшен, аромат не льют вокруг цветы;
Увы, бессилия тоски цветник — свидетель ты.
Теперь свободен Фаррохи от мира злых сетей,
Как тот бродяга, у кого ни дома, ни детей.
У обреченных тоске встреч утешительных нет…
У обреченных тоске встреч утешительных нет.
Праздника утро в тюрьме льет нам непраздничный свет.
Слов поздравительных звук может издать попугай;
Милая знает, что им просто заучен привет.
Наш ноуруз омрачил древней неправдой Зоххак,
Племя Джемшида — в тоске, а притеснитель воспет.
Голову низко склонив, знаю, не явится вновь
Светлое время к тебе, певчая птица — поэт.
Пусть невиновный в тюрьме нынче иль завтра умрет,
Длиться не может всегда бремя безжалостных бед.
Чем обнаженнее плоть, тем ей, бесстрашной, теплей,
Будет ей другом всегда солнца полдневного свет.
Горе неправде людской! Горе властям и стране,
Где на правдивую речь ссылка и гибель — ответ.
Пусть о прощении слух — только отрадная ложь!
Места в душе Фаррохи для безнадежности нет!
В ладонях мужества меч нам нужно крепко зажать…
В ладонях мужества меч нам нужно крепко зажать,
А право из пасти льва нам нужно рукой достать.
Покуда будет тиран держать свободу в плену,
Нам нужно крепко в руке сжимать меча рукоять.
И если права крестьян себе захватил богач,
То нужно нам у гиен добычу их отобрать.
Вот правда, виновны мы пред старцами и детьми,
Но к делу тех и других нам следует привлекать.
Мы часто в глазах друзей хулили истинный путь;
Отныне окольный путь вам нужно к цели искать.
Обязаны ль бедняки для кучки богатых жить?
Но сытым за все отмстить должна голодная рать.
А этого Фаррохи, безумного от страстей,
Немедля нужно в кольцо стальных цепей заковать.
Посреди весенних цветов я от горя сомкнул уста…
Посреди весенних цветов я от горя сомкнул уста;
Лепестками плакал цветник, кровью грудь земли залита.
Соловей с подбитым крылом, плачь со мною, горестно плачь;
Боль и мука в тельце твоем, гнет — души моей злой палач.
Коль не будет свободных слов, я о пэри забыть готов,
А служить неправым делам не хочу во веки веков.
Если к истине я стремлюсь и к добру дорога моя —
Полицейский тащит меня, говоря, что напился я.
Но слова мои пусть прочтет благородных персов народ,
Речь поэтов ведома мне, я политик и патриот.
И отныне я впереди, гордость вытравлена в груди,
Ради личной радости я не сказал любимой: «Приди!»
Но куда б ни пошел я сам, сыщик крадется по пятам,
От обиды вскипает страсть, с возмущением пополам.
Мне, которому сорок пять, каждый месяц надо страдать,
А когда придет шестьдесят, буду те же тенета рвать.
Радость смерти — мой лучший друг, я избегну вражеских рук.
Фаррохи утверждает: смерть — избавленье от вечных мук.
Мирзаде Эшки
Альванд и Хамадан
Давно стоит Хамадан у склона Альвандских гор.
Их плащ зеленый похож на пышный птичий убор.
Чуть коснется вершин солнце своим лучом,
На скалах — золота блеск, ручьи текут серебром.
В ущелье увидишь вдруг летящий с круч водопад,
Снопы серебряных брызг в лучах золотых горят.
Два мощных отрога гор обходят город вокруг.
И он — как дева-краса в объятьях сильных рук.
Природа — мастер-творец, ее постоянен труд.
Цветет под кистью ее лесистых гор изумруд.
Ручьи-кормильцы бегут, лелея песней своей
Цветы, кусты и траву — любимых своих детей.
Но страшно, когда сюда врывается вихрь степной,
Качается мрачный лес, земля окутана мглой.
И все деревья в лесу, как строй отважных солдат,
Напрягшись перед борьбой, сплотясь как семья, стоят.
И страшно, когда мудрец, познавший мира закон,
Захочет людям сказать о том, что ведает он.
Кто с детства знает про холм, где славный Хафиз зарыт,
Кто помнит Санджара власть и Дария светлый щит.
А полный зол Хамадан средь этой красы земной —
Как злое сердце в груди, сияющей белизной.
1910
Слова великих
Я слышал сказание древних времен:
Был некий поэт и правдив и умен.
Однажды он, праведным гневом горя,
В стихах заклеймил фаворита царя.
Сатиру читали на всех площадях.
О шаткости трона задумался шах.
Велел он: «Поэма пусть станет золой,
А губы поэту зашейте иглой!»
Поэма горела, но вдруг ветерок
Огонь перебросил в державный чертог.
Шах бросился было бежать из палат
Да гвоздь уцепился за шахский халат.
Добротный халат не прорвался насквозь —
О царской судьбе позаботился гвоздь.
Вот башни и стены объяты огнем,
И дым к небесам потянулся столбом.
Престол, и ковры, и шелка, и броня
Сверкали и плавились в лапах огня
Бежали гулямы, бежал фаворит,
Был всеми свирепый владыка забыт.
Никто не глядел на владыку владык,
И длил он напрасно свой жалобный крик.
Был челядью шах предоставлен судьбе —
Ведь каждый заботился лишь о себе.
И тут венценосец воскликнул, горя:
«Увы! Я поэта наказывал зря.
Поэзию жег я, поэта казня,
И тот же огонь пожирает меня!
Несчастен поэт с окровавленным ртом!
За это распят я на троне моем».
Порой на престоле сгорают цари,
Но слову никто не прикажет: «Умри!»
1912
В честь Фирдоуси
От слов Иисуса покойник воскрес,
И слава пророка дошла до небес.
Полмира склонилось пред верой его,
Столетия длилось ее торжество.
С рожденья Христова ведется им счет.
И звон колокольный над миром плывет.
И теплится пламя свечей и лампад
В церквах, что в селении каждом стоят.
По всем бесконечным просторам земным
Он славен великим деяньем своим.
Но если мудрец оживил одного
И все преклонились пред силой его,
Как славить поэта, который стихом,
Звенящим, как лютня, гремящим, как гром,
Заставил воскреснуть погибший Иран
От гор припамирских до моря Оман?
1915
Арефу
Знай, неизменен мир, не навсегда
Закон его оков не навсегда.
Считали раньше — постоянен мир,
Но мненье дураков не навсегда.
Весна сменяет зиму каждый год,
Жестокость холодов не навсегда.
Сегодня все иначе, чем вчера,
Незыблемость основ не навсегда.
Все ныне жаждут крови и убийств,
Но ненависти зов не навсегда.
Да, звери злы, но мы должны понять —
Над нами гнет не навсегда.
Не говори, что песнь моя пуста,
Работа на ослов не навсегда.
Простой народ спасет тебя, Ареф,
И гнет твоих грехов не навсегда.
1917
Светлый лик
Я — как бутон: и свеж и чист зеленый мой убор.
Да будь хоть алой розой я, для подлеца я — сор.
Недавно муфтий городской нашел во мне порок!
Мол, осквернитель веры я, от чистого далек.
Хвала творцу, что он послал мне этот славный грех —
Нечистым быть в глазах того, кто сам грязнее всех.
Когда ты в зеркале кривом увидишь гадкий лик,
То в нем лишь зеркала вина — так думать я привык.
Я убеждения свои от света не таю:
Бесстрашно правду говорю и за нее стою.
Я отрицаю рай небес и ад с его огнем.
Ну что поделать, если мысль пошла таким путем!
Мне говорят, что был Адам, одушевленный прах.
Нет, я потомок обезьян, водившихся в лесах.
О, если б так же, как они, мне прыгать и визжать
И об одежде да жилье забот совсем не знать!
Но я, ничтожное зерно, упал глубоко вниз
И должен скрыться под землей, чтоб вырос кипарис.
Внемли, красавица: никто не знал души моей.
А я и жизнь отдать готов за миг любви твоей.
Подобно пламени, любовь мне сердце обожгла,
Чтоб, как китайский лак, на нем печать любви легла.
Чтоб память пламенной любви осталась век со мной,
Ты гравируешь у меня на сердце образ свой.
Когда умру, не думай так: «Я разлучилась с ним», —
Ведь ветер мой могильный прах примчит к ногам твоим.
1917
Праздник Курбан
Я нынче в трауре. Мы празднуем курбан.
Ягненок — родина, над нею — ятаган.
День этот станет праздником моим,
Приму за родину я миллионы ран.
Богат наряд мой, но в смятенье дух.
Труп в доме — сад огнями осиян.
1919
Чиновники-воры
Нет! Лучше гибель, чем беда!
Смерть — это счастье иногда.
Вся жизнь в страданиях прошла,
Так для чего ж я жил тогда?
Хотел я многого достичь, — Не удавалось никогда.
Воришкам — казнь, ворам — почет,
Нет на чиновника суда.
Он добродетелен, богат,
Всех осуждает без стыда.
Черны одежды наших жен,
Черны жестокие года.
Умри, Эшки, найди покой.
Кто жив, тот горем сыт всегда.
1920
Равнодушие к небесам
На семи небесах много звезд и планет,
Но друзей у меня в их компании нет.
Верно, был я ненужен семи небесам,
Стал и я равнодушен к небесным делам.
Я к светилам теперь повернулся спиной,
Что мне в них, коль земные враги предо мной?
Коль пред небом смирюсь, да сразит меня стыд,
Тех я вправе забыть, кем я сам позабыт.
Наш корабль над пучиной плывет без руля.
Неужели никак не спасти корабля?
Нет, не сдамся! Я выход ищу и найду!
Кто боится борьбы, попадает в беду.
Я — дитя революции, значит она
И питать меня грудью своею должна.
Шейх, покорный судьбе, в заблужденье своем
Зря считаешь на четках зерно за зерном.
Я влюблен, мне свидетель — израненный стих,
И не нужно в любви доказательств других.
1921
Бедствия Ирана
О друг! Посмотри, как разрушен Иран!
Как горем бессилья иссушен Иран!
О, встань из могилы своей и взгляни:
Унижен Иран и задушен Иран.
Увы, ты не встанешь до судного дня,
Не видишь, как шаху послушен Иран.
От бед, нищеты и несчастий своих
Теперь ко всему равнодушен Иран.
Сжимается сердце, и мир помрачнел,
Как страшный застенок, мне душен Иран.
Скала навалилась на сердце мое,
Как ветром светильник, потушен Иран.
Рыдает Эшки, и роняет опять
Кровавые слезы на души Иран.
1921
Известный лорд
В английском парламенте выступил лорд,
Им весь Альбион был доволен и горд.
Потомкам Джамшида сочувствовал он
Так, словно и сам был принцем рожден.
И любвеобильное сердце его
Болело за них. Ну и что из того?
Он с царской Россией пытался дружить,
Чтоб легче Иран пополам разделить,
Чтоб стала английскою наша земля,
Нагорья и степи, леса и поля.
А ныне министра преследует он,
Правителя гонит из города вон,
Бросает в темницы борцов за народ,
А подлым предателям золото шлет.
Порой он зовет нас «неверными» вслух,
Порой восхваляет наш доблестный дух.
То тщится богатствами нас ослепить,
Чтоб после в крови и слезах утопить.
То шайки бандитов сбирает в горах,
Чтоб смутами вызвать смятенье и страх.
Считает он: участь такая легка —
Английской колонией стать на века.
Но где же Ирана отважные львы,
Что век под ярмом не склонились? Увы!
Все в прошлом: бунды, дейлемский народ,
Бабек, саманидов возвышенный род.
Тахмасп с Измаилом блистали у нас,
В Иране воспитан великий Аббас.
Пусть сказка — Джамшид, пусть предание — Кир,
Но кто же не знает, как правил Надир?
Отважные воины нашей земли
Веками Иран от врагов берегли.
И ныне немало здесь доблестных львов,
Что могут спасти нас от подлых врагов.
Торопит сынов своих родина-мать
За горло заморского хищника взять.
1921
Мастер чувств
Тот не Фархад, кто стонет день-деньской,
Кто никогда не жертвовал собой.
Без горечи стиха не написать,
Как и любви без горя не узнать.
Что напишу о том меджлисе я?
В цепях мой дар, в тенетах мысль моя.
По-моему, достойный кандидат
В такой меджлис — жестокий бес Шаддад.
Всем памятен царей Египта гнет,
Злодейств Чингиса не забыл народ.
О боже! Сокруши обитель зла,
Где нет нигде спокойного угла!
Зачем же было шаха низвергать,
Когда меджлис нам не дает дышать?
1922
Гордость поэта
Не ради денег, нет, я стал творцом стихов!
Клянусь, не откажусь вовек от этих слов.
Каруном, Ротшильдом назвали бы меня
Когда б я был богат. Но нет, я не таков.
Всю жизнь иду вослед Шекспиру, Саади
И не посетую, что жребий мой суров.
1923
ИдеалОтрывки из поэмы
Посвящение
О Дашти, любезный сердцу, ты ведь знаешь жизнь мою,
Хорошо тебе известно то, о чем всегда пою.
Идеал тебе мой ведом, за который я стою,
За который был изранен в жизни больше, чем в бою.
Я в стране своей родимой ждать хорошего устал.
Ныне, высказав отважно идеал свой небесам,
Все вложил в уста чужие, что доселе думал сам.
Я сказал о тех желаньях, дал я волю тем мечтам,
Что близки как нам с тобою, так и многим беднякам.
Пусть господь хранит от бедствий труженика идеал.
Часть первая
Картина перваяЛунная ночь
Расцветают нежно розы в дни последние весны.
Я сижу один на камне у заброшенной стены,
Склоны ближнего ущелья мглой уже затемнены,
А вершины ярким светом все еще озарены.
Гор вершины над Шамраном светом дня озарены.
Солнце катится к закату, раскаляясь все сильней,
Вдалеке за синей дымкой различим великий Рей.
Половина небосвода стяга алого красней.
Золотая дымка света — словно занавес над ней,
Золотая дымка света — светлый занавес над ней.
Солнце скрылось за горами, воцарилась тишина.
Вот из-за чинар высоких поднимается луна.
Ночь еще не наступила, а вселенная ясна,
Как невеста молодая празднично набелена.
Вся земля при лунном свете празднично набелена.
Хоть у нас обычно ночью наступает темнота,
Но сегодня все иное — мир не тот, и ночь не та.
Все красивое с луною сравниваем неспроста,
В эту ночь земля надеждой, как цветами, увита.
Серебристою одеждой — лунным светом — повита.
Подо мною склон зеленый, даль открыта предо мной,
Но куда я взор не кину, грусть ползет ко мне змеей:
Я хочу взлететь на небо, взрезав воздух голубой,
Но не сокол я, и в крыльях мне отказано судьбой.
Я взлететь хочу, но в крыльях мне отказано судьбой.
Сквозь густую сетку веток тихо каплет лунный свет.
На лугу средь бледных бликов, дуба темный силуэт.
Эти блики в сердце скорбном — словно сна былого след.
К двадцати бы мне вернуться, сбросив десять трудных лет.
Я хочу вернуться в юность после стольких трудных лет.
В купах ив густеет сумрак, на лужайках гаснет день,
И по улицам Таджришпа вечер разливает лень.
Вспоминаю я устало прошлой жизни свет и тень,
Горе, счастье, боль и радость под одну укрылись сень,
Все, что было и исчезло, под одну укрылось сень.
Озарив на миг единый облаков хлопковый пух,
Диск луны на небосклоне вспыхнул и опять потух.
Покорен я дивной ночью — нем язык и замер дух.
Кто, как я, поймет природу — тот не слеп и тот не глух.
Кто, как я, душою чуток — тот не слеп и тот не глух.
Абажур настольной лампы зеленеет, словно луг.
Свет струит она такой же, как луна в садах вокруг.
Опечаленное сердце ждет исхода вечных мук.
Кто подарит утешенье, где он, где он, милый друг?
Где венец моих желаний, где мой дальний верный друг?..
Час, а может, два умчались в путешествиях мечты.
Вдруг я вижу, показалась девушка из темноты.
Не идет — плывет, минуя придорожные кусты,
Не идет — плывет, бросая сквозь дрожащие листы
Взоры, где сквозила робость первой девичьей мечты.
Тонкий стан ее окутан голубою пеленой,
А лицо из-за завесы точно роза в летний зной.
В нем слились печаль и радость. Это признак потайной
Той любви, что гложет сердце красотою неземной.
И в устах, упрямо сжатых, страсть, рожденная весной.
По обычаю Шамрана был наряд ее простым,
Но изяществом равнялся платьям модным городским.
Голова ее прикрыта покрывалом голубым.
Был ее чудесный облик ближе гуриям святым
Или ангелам небесным, чем красавицам земным.
На траву она уселась, у ручья на берегу,
И была как ветка розы, брошенная на лугу.
И глаза ее блестели, словно солнце на снегу.
Описать ее достойно я, несчастный, не могу.
Ни лицо ее, ни руки описать я не могу.
Робкий взор она порою устремляла к небесам,
То украдкою смотрела, точно лань, по сторонам.
Вдруг я вижу: тень мелькнула по тропинкам и камням;
Появился горожанин и промолвил: «Мариам!»
Наклонившись, горожанин молвил: «Здравствуй, Мариам».
«Кто тут?» — «Это я. Не бойся. Ты пришла уже давно?» —
«Что же ты так поздно, милый? Я робею — здесь темно». —
«Как? Темно? Да ведь луною все вокруг озарено».
Он садится рядом с нею. Опоздал… не все ль равно,
Если яркою луною все вокруг озарено.
Кос ее волнисто-черных он коснулся невзначай
И воскликнул: «Здесь сегодня нам с тобою — светлый рай!
Вот — вино. Во имя неба умоляю: наливай
И к устам, что слаще меда, мне прильнуть устами дай.
Мне с тобой при лунном свете на траве зеленой — рай!»
На лесистых горных склонах птицы свищут и кричат,
Вдалеке негромко ропщет неумолчный водопад.
Раздаются звуки тара, стрекотание цикад,
А влюбленные упрямо о любви своей твердят,
Здесь друг друга ищут губы и целуют наугад.
Картина втораяДень смерти Мариам
Наступила осень. Ночи — холоднее и темней.
Налетает ветер, листья рвет с полунагих ветвей,
Поднимает пыль и гонит по земле среди камней.
Так всегда: мгновенна юность, старость вслед спешит за ней.
Я сижу на том же месте, и печаль в душе моей.
Птицы певчие заснули, лишь вороний слышен крик,
Словно шум от крыл Мункира в чащу мертвую проник.
Красота ушла из мира, пожелтел Шамрана лик.
Как судьба непостоянна, как лукав ее язык:
Что она создаст однажды, то разрушит в тот же миг.
И встает в воспоминанье светлой ночи тишина,
Час, когда плыла в молчанье венценосная луна.
Властной силой на свиданье Мариам влекла весна,
А сегодня без дыханья, в белом саване она,
Без движенья, без желанья, вечной тьме обречена.
Над могилою согнувшись, горсть за горстью сыплет прах
Одинокий старец. Горе и тоска в его глазах.
Вновь и вновь к немой могиле обращается в слезах.
Злая участь прядью белой зазмеилась в волосах.
Видно, он боролся много и не знал, что значит «страх».
Вдруг горбатая старуха незаметно подошла,
Затряслась, меня увидев и, дрожа, произнесла:
«Сто проклятий тегеранцам, приносящим столько зла!
Да погибнут эти люди за греховные дела!»
Так кричала и ногтями щеки до крови рвала.
«Матушка, — ее спросил я, — но моя ли тут вина,
Что грустит почтенный старец и что гневом ты полна?
Расскажи мне, что случилось!» И ответила она:
«Тегеранцем недостойным дочь его совращена
И была сегодня втайне от родных погребена».
Я рассказ старухи слушал, состраданием томим.
Не встречал я старца раньше и не знал, что было с ним.
Но когда открылось имя Мариам ушам моим,
Словно вспыхнуло все сердце и поднялся черный дым.
Все прослушал до конца я, молчалив и недвижим.
«Ярким светочем Шамрана эта девушка слыла.
Стан был строен, косы длинны, грудь высокая бела.
И умом была богата и хозяйственна была.
Но лукавому мальчишке честь и душу отдала,
Полюбила, обманулась и от горя умерла.
Он за ней два года бегал, непрестанно повторял:
„Ты — Ширин, перед тобою я Фархадом нежным стал“.
Он манил девчонку счастьем и жениться обещал,
Но прошло в любви полгода, стал он вдруг угрюм и вял.
И теперь не встреч с любимой, а разлуки он искал.
Этой осенью сказал он: „Наша страсть прошла, как сон,
А жениться предлагают мне давно со всех сторон“.
С издевательской насмешкой дал совет постыдный он:
„Брось Шамран, а в Шахре-ноу есть веселенький притон.
Поживешь там без печали, а потом из мира вон“.
Как-то опиуму дозу принесла она домой,
Приняла и той же ночью обрела навек покой.
На земле отец остался с окровавленной душой,
Сам одел он дочку в саван, сам укрыл ее землей,
Чтоб от жителей Шамрана скрыть позор ее и свой.
О, проклятье тегеранцам! Слабы мы, они сильны.
Что хотят — то могут сделать и не чувствуют вины.
Им аллах воздаст за это. Будут все обречены!»
Тут старуха замолчала. И, без слов удручены,
Мы стояли неподвижно у заброшенной стены.
Под черной землей теперь Мариам.
Ты спишь, моя милая дщерь Мариам!
Земным обольщеньям не верь, Мариам!
Часть вторая
Судьба отца Мариам и его идеал
Трое суток промелькнули с похорон, как смутный миг.
Вновь к могиле возвратился горем сломленный старик.
Он чело склонил угрюмо и к надгробию приник.
Я с прогулки возвращался, старика увидел лик,
И нашел слова участья мой взволнованный язык.
Пусть господь тебя утешит в неизбывной скорби час.
Ноет сердце — мне известно, что случилось здесь у вас.
Господин, ты разве слышал о беде моей рассказ?
Да, я слышал, о несчастный, что светильник твой угас.
Розу юную землею бог укрыл от наших глаз.
Только вспомню тегеранца, что с нечистою душой
Для утехи скоротечной растоптал цветок такой,
Шлю я тысячу проклятий на ничтожный род людской,
Он отродье обезьянье, змей с холодной чешуей.
Я плюю на злое небо, что плодит мерзавцев рой.
Из-за юного мерзавца ненавидишь ты людей.
О, поверь, он в этом мире не единственный злодей.
Если хочешь, то послушай о лихой судьбе моей.
Сам я родом из Кермана. Видел много светлых дней,
Уважаем был, и шаху я служил других честней.
Но в году девятисотом в тот остан, где я служил,
Из столицы губернатор мне на горе прислан был.
Помогал ему в делах я, он ко мне благоволил…
Как-то раз меня к себе он, улыбаясь, пригласил
И найти ему красотку для забавы поручил.
Я сказал, что не подходят мне подобные дела,
Я мужчина, а не сводня, честь во мне не умерла.
Он воскликнул: «Это шутка, извини, не помни зла!»
Сам же стал ко мне придирчив, злость его предлог нашла —
Очень скоро был я схвачен, и тюрьма меня ждала!
Был избит я беспощадно, от работы отстранен,
Был публично обесчещен, званья и чинов лишен.
Видно, честь и благородство не для нынешних времен,
Их теперь скрывать стремится, кто достаточно умен,
Как одежду в жирных пятнах, как беседу глупых жен.
Всех презреннее в Кермане был беспутный мурдашуй.
Ночью он пришел к сатрапу и промолвил: «Не тоскуй!
Я твою уважу просьбу. Вот сестра моя — целуй!»
А потом и дочь привел он, и жене велел: «Ночуй!»
Охладел правитель к бабам, брата он привел: «Пируй!»
Он потворствовал сатрапу, угождал ему во всем,
С ним он пьянствовал ночами, помогал в правленье днем,
Чин и должность заработав этим мерзостным путем.
Получил он и поместья, стал вельможей, богачом.
Нарекла толпа пустая мурдашуя мудрецом.
О моей послушай доле. Был жесток со мною рок.
В бедности моя супруга умерла в недолгий срок.
Мне ковром земля служила, голод внутренности жег.
В нищете и униженье я три года жил как мог.
Вдруг блеснул из Тегерана мне надежды огонек.
Слух разнесся, что в столице горсть решительных людей
Справедливости добиться хочет для страны своей.
С деспотизмом нам сразиться час настал; я звал друзей
Для борьбы объединиться, звал во имя лучших дней.
Всех, кто битвы не боится, я будил огнем речей.
Был я вызван мурдашуем; он сказал, скрывая страх:
«Возмутителей не слушай, их призывы — жалкий прах.
Конституцию дадут вам в день, когда захочет шах.
Ну, а шах решит не раньше, чем велит ему аллах!» —
«Нам с тобой не по дороге», — я ответил в двух словах.
Своему святому делу я ни в чем не изменил,
Укрепил свою решимость и друзей объединил.
Мурдашуй же вероломный месть жестокую таил:
В ночь глухую из Кермана я с семьею изгнан был
Под предлогом тем, что смуту я в сердца людей вселил.
Днем и ночью из Кермана шли мы тропкой ледяной.
Муть морозного тумана даль закрыла пеленой.
А в кармане — ни тумана, корки хлеба нет с собой.
Вьюга выла непрестанно, нас кружа во тьме ночной…
До Наина утром рано я дошел едва живой.
Тех, кто стал свободы другом, очень много было там.
Услыхав о наших бедах, все сочувствовали нам.
Дали мне приют и деньги, как дают своим друзьям.
Я жену нашел меж ними, и родилась Мариам
В день, когда указ о воле шах издать решился сам.
Весь народ был рад и счастлив, я же счастлив был вдвойне:
Рад был дочери рожденью и движению в стране.
Но недолгим было счастье: все опять свелось к войне
Между шахом и народом. Весь Иран пылал в огне.
Монархисты победили и опять грозили мне.
Я решил укрыться в Рее и пошел кружным путем.
По дороге был я схвачен. Очутился под замком.
Сколько грязи, сколько смрада, сколько муки было в том!
Две недели я томился в подземелье ледяном.
Но мой друг освободился и меня он спас потом.
Мчались дни, ничто на месте не стоит. Пришла весна,
И потребовала мести оскорбленная страна.
И была тогда свободе наша армия верна,
И погибших депутатов кровь была отомщена.
И смела тогда монарха возмущения волна.
…………………….
Я, кто новому закону отдал молодость свою,
Кто, борясь, остался нищим, позабыт в родном краю,
Заявление я подал, описал, что ем и пью,
И просил совсем немного: должность прежнюю мою.
Не напрасно ведь страдал я и участвовал в бою.
Каждый день с тех пор полгода я являлся в Кабинет,
Каждый день «придите завтра», каждый день ни «да», ни «нет».
Но дошло до Сипахдара, начертал он мне ответ:
«Не волнуйтесь, не спешите, впереди немало лет».
А чиновник канцелярский мне разумный дал совет:
«Гнев тебя напрасно гложет, тщетны все твои труды,
Революция не может дать ни хлеба, ни воды.
Уходи же, брось старанья, не дождаться бы беды!»
О свобода, для чего же я вступил в твои ряды?
Ждал я должности — и что же? Ни работы, ни еды.
Из-за этих злоключений и жена моя слегла
В лихорадке; вся иссохнув, душу богу отдала.
Дочь одна со мной осталась; как тюльпан она цвела.
Кто над нею надругался, верно, был исчадьем зла.
Он украл мою голубку, и ее сокрыла мгла.
Что сказать о днях минувших? Что же дал нам новый строй?
Как и прежде, негодяи правят гибнущей страной.
Если это есть свобода — право, лучше гнет былой.
Я с политикой простился, породнился я с землей,
Жил в лачуге, и трудился, и доволен был судьбой.
Да, теперь ясна мне стала участь горькая твоя,
Для чего страдать бесцельно, ад в душе своей тая?
Капли морфия довольно, чтоб страдания змея
Вмиг издохла, чтоб прервалась нить земного бытия.
Идеал твой мне неясен, знать его хотел бы я.
Раз уж ты сказать решился это слово — идеал,
Я отвечу: отрешился от всего, что я искал,
Умереть легко мне, смерти я бояться перестал.
Но тебе я то открою, что другим не открывал.
Тут старик преобразился и глазами засверкал.
Вспомнил я в минуту эту Ленина горящий взгляд,
Взгляд, зовущий угнетенных на вершины баррикад.
Речь его была как знамя, словно громовой раскат,
О жестокости тиранов, превративших землю в ад,
И о мужестве казненных, и о горечи утрат.
Он сказал мне: «Мурдашуи — зла извечного оплот.
Хорошо, что мир изменчив и возмездие придет.
В этот день веревок хватит, чтобы вздернуть всех господ,
Кто чинил обиды людям, кто обкрадывал народ.
День придет, народ восстанет и судьбу перевернет.
На помост взойдут: кровавый и судья и прокурор,
Ожидает генералов виселица и топор.
А предатели живыми будут брошены в костер,
Обретут министры гибель в пропастях холодных гор.
Мы навеки уничтожим унижения позор.
Не уйдет от наказанья и убийца Мариам,
Он со сворой мурдашуев полетит ко всем чертям.
Будет выброшен навеки из Ирана этот хлам.
Превратится вся отчизна в радостный и светлый храм,
Не богатство и не знатность — честность будут славить там.
Угнетению рабочих, верю я, придет конец.
Больше золото не станет очаровывать сердец,
Не покажется богатством изукрашенный дворец,
Пусть на бой за это дело встанет не один борец,
Дал такой завет нам Ленин — революции отец.
Мне осталось жить недолго, жизнь прошла, как смутный сон.
Речь моя не след на море — поколений многих стон.
Если мысль моя бессмертна, разве смерть моя — урон?
Откровению страдавших не страшна гроза времен».
Так, склонившись над могилой, свой рассказ закончил он.
Барзигар, почтенный, правду я скажу тебе теперь!
Тут не вымысел досужий, ты словам моим поверь.
Революции народной стук все явственнее в дверь.
Жизни радостной, свободной жаждем, не страшась потерь.
Над покойником молитву я сегодня прочитал.
Над иранцами сегодня мудрашуй царем слывет,
И толпа ему подобных все за деньги продает.
Лишь один поэт-безумец — болью сердца он поет,
Он таит надежду в сердце и свободы светлой ждет.
Я не мог бы откровенней высказать свой идеал.
1924
Шахрияр
Сцена ночи
День, словно солнца медный щит,
Был опрокинут и разбит.
Вздох дня вздымается, как дым,
И слезы звезд текут над ним.
Он вязнет, голову клоня,
Кончается явленье дня,
И над поверхностью земной
Взлетает занавес ночной.
Земля скрывается в тени,
На небе синие огни.
Ночь — декораций торжество —
Красавица и волшебство.
Сияют звезды в облаках,
Как изумруды на шелках,
А купол, как простор морской,
В нем фей купающихся рой.
На небе искрится всегда
Зелено-желтая звезда,
И в сцене ночи лунный лик,
Короною из тьмы возник.
Буря в лесу
Темной ночью над лесом густым
Ветер мчится, ломая кусты,
Гонит к каждому дереву страх,
И рождаются тени в ветвях.
Все пространство становится сном,
Видишь черта за каждым кустом.
Ропот дивов и злобных пери
Мучит страхом сердца до зари.
Дивы мысли людские крадут,
Чтоб бессилен стал разума суд.
Страх сметает течение дум,
Подозренья приходят на ум,
И растерянность, будто вот-вот
Бес врасплох на тебя нападет.
Ветер хлещет безжалостно нас,
Так, что сыплются искры из глаз.
Он со снега одежду сорвал,
Снег ложится холмами у скал.
Всюду хищные гули — взгляни,
Как монгольское войско они.
Гули злобно зубами скрипят,
На земле воцаряется ад.
Все деревья от чертовых рук,
Стали символом гибельных мук.
Черной ночи волос пелена,
Словно гневного моря волна.
Обернулись шипами цветы,
Бьется пламя в когтях темноты.
Войско звезд, прорезающих мрак,
Притаилось для новых атак.
Все грозней рокотанье реки,
Это лев, разорвавший силки.
От пощечин взбешенных ветвей
Стали неба ланиты темней.
Лев со страха укрылся в траву,
Словно мыши, нерадостно льву.
Птичий голос, как девичий стон,
Ураганом во мглу унесен.
Ручеек по опавшей листве,
Как змея проползает в траве.
Ветви крепко друг в друга впились,
Обезумев сплелись и свились.
Травы, словно кинжалы, вперед
Наклонились, чтоб впиться в живот.
Грохот бури не молкнет в ушах,
Бьет по темени молнией страх.
Кто не будет испугом томим,
Если клекот орлиный над ним?..
Но едва показалась луна,
Наступила кругом тишина.
И от райской улыбки луны
Разлетелись полночные сны.
Абульхасан Варзи
В мечтах о тебе
Принес мне вестник-ветер твой дивный аромат,
Опять любовью сердце поет на прежний лад.
В мечтах о том, как розу обнять осмелюсь я,
Я каждый день, как ветер, бежал к тебе назад.
Алеет кровью сердце, как утренний бутон;
Придешь — себя раскроет цветок, свиданью рад.
Твое слезами имя пишу я на лице,
Когда уста о милой совсем не говорят.
Мы с мотыльком и ветром, желанный алый куст,
Тебя повсюду ищем, как драгоценный клад.
Ты знаешь, что досталось весне моей любви?
Цветок тоски жестокой передо мною сад.
Лекарство жизни сердцу — багряное вино,
Когда его с любовью ко мне в кувшин струят.
И если устремляю я очи на тебя,
Слезами омываю мой дерзновенный взгляд.
Когда рыданья горло сжимают соловью,
С тобой, певец весенний, я по страданью брат.
Абулькасем Халят
Раз женщина с новым знакомым вдвоем…
Раз женщина с новым знакомым вдвоем
Вела разговоры о том и о сем.
Не знаю, о чем их беседа была,
Но вскоре ханум на себя перешла.
Она рассказала один на один,
Что мужа лишь знала она из мужчин.
В ответ улыбнулся ей гость молодой
И вежливо молвил, кивнув головой:
«Я верю, конечно, рассказу ханум,
Но мне не идет состраданье на ум».
Cae
Луна и Мариам
Взгляни: на небесах блестящая луна, —
Как мать Исусова, всегда чиста она.
Печальная луна на ложе неба спит,
Как Мариам моя, стыдлива и бледна.
Серебряная грудь, закутанная в шелк,
Как туберозы цвет под синевою сна.
Луна у облака — ланита Мариам,
Что черным локоном ее обведена.
А слез моих роса, упавшая пред ней, —
Созвездие Плеяд на черноте без дна.
Луна — чело моей любимой Мариам,
Иль груди маленькой и нежной белизна,
Или ее лицо в сиянье чистоты,
Иль зеркало, а в нем — любовь отражена.
Чувство
Моя постель —
Жемчужница пустая.
А ты, о жемчуг мой, —
На шее у других.
Может быть
Дверь отворите!
Свечи внесите!
Нард воскурите!
Сбросьте завесу с лунного лика!
Может быть, тот, кто сейчас на пороге,
Друг наш, потерянный нами в дороге.
Стена
Там, за высокой горой,
Около синей реки
Жило желанье мое —
Девушка Галия.
Думалось мне, что она
Была рождена для того,
Чтоб я ее страстно и бурно любил
И сладко любила она меня.
И ведомо вам —
Молчальники-звезды в ночи,
Как счастливы были мы,
Под сладким хмелем надежд.
Сверкала радость в очах,
И чистой была она.
О, сплетницы, в злобе своей,
Когда не оглохли вы,
Развяжите подлый язык,
И откройте мне клевету,
Что родник замутила наш.
И вот между ею и мной
Лежит широкая степь,
Глухая вьется тропа,
Стоит высокий утес.
Обида
Спит дева под яркой луной
Как лилия над глубиной,
И снится ей сон,
Что друг ее тяжко страдает.
Виденье покою мешает;
Рождается стон.
Усталое сердце дрожит под луной,
Как лодка без паруса над глубиной.
Вдруг, вздрогнув, она открывает глаза…
«Зачем ему эти мученья?»
В ресницах застыла и блещет слеза
Раскаянья и сожаленья.
А завтра, влюбленного встретив опять,
Глаза потупляет,
Чтоб взглядом надежды не дать.
И друг ее снова страдает.
Язык взглядов
Пусть не будет открыто вовек то, что мы с тобой затаим.
Наши взгляды пусть будут гонцами — твоим и моим
Посмотри — мои сомкнуты губы, но я говорю,
Ты ответь языком, тем, который мы в тайне храним.
Много лет пролетело — не умер никто от любви,
Ныне космоса взгляд, устремленный на нас, недвижим.
И хотя не открыто сплетение наших сердец,
Но напевом любви затаенной мы оба звучим.
Пусть зимою наступит весна для влюбленных сердец,
А иначе я в но́чи весенние стужей томим.
Все легенды о райских садах и томленье о них,
Лишь рассказы о мире, в котором мы оба царим.
Все сияние солнца — от нашего храма огня.
Потому что мы оба в огне, не сгорая, горим.
Четверостишия
Надежда
Прорезала молния сумрак ночной,
И вспыхнул тот факел, что вечно со мной.
Не пой так зловеще, ночная сова,
Ведь солнце встает за густой пеленой.
Утро желаний
Прекрасное утро. Покончив со сном,
К тебе устремлюсь я, страстью влеком.
В открытые двери бросаю цветы,
Целую, любуюсь прекрасным лицом.
Пери
Ты пери, ты увлечь меня хотела,
С кокетством милым принялась за дело.
И ты меня звала, но лишь пришел я,
Вспорхнув голубкой сизой, улетела.
Камень
Раз утром на лугу расцвел цветок.
Взглянул я, — опечалился цветок.
Сказал я: «Вздор!» — и руку протянул,
Но в пальцах камнем сделался цветок.
Одиночество
Светает на небе и в поле, поют до утра соловьи,
И ночь на сапфирном подоле рассыпала блестки свои,
Ты вечером мне обещала на грудь мою ночью прилечь,
Без счета ночей улетало, объятия пусты мои.
На чужбине
Я как свирель грущу, неся разлуки срок.
Не веет на меня знакомый ветерок.
И кто я, не пойму, откуда я и где.
В ресницах у меня чужой земли песок.
Сломленный
Устали томные глаза, что смотрят так светло,
О милый голубь, кто тебе вчера сломал крыло?
Куда пропали взмахи крыл, полет над высотой?
И лапки связаны твои — ничто не помогло!