Стихи китайской царевны VII века из южнокитайской династии Чэн
Предшествует слава и почесть беде,
Ведь мира закон, что трава на воде.
Во времени блеск и величье умрут,
Сравняются, сгладившись, башня и пруд.
Хоть ныне богатство и роскошь у нас —
Не долог всегда безмятежности час.
Не век опьяняет нас чаша вина.
Звенит и смолкает на лютне струна.
Я царскою дочерью прежде была,
А ныне в орду кочевую зашла.
Скитаясь без крова и ночью одной,
Восторг и отчаянье были со мной.
Превратность царит на земле искони.
Примеры ты встретишь, куда ни взгляни.
И песни, что пелись в былые года,
Изгнанника сердце тревожат всегда.
Бо Цзюй-И
Голубая юрта
Шерсть собрали с тысячи овец,
Сотни две связали мне колец,
Круглый остов из прибрежных ив,
Прочен, свеж, удобен и красив…
В северной прозрачной синеве
Воин юрту ставил на траве,
А теперь, как голубая мгла,
Вместе с ним она на юг пришла.
Юрту вихрь не может покачнуть,
От дождя ее твердее грудь,
Нет в ней ни застенков, ни углов,
Но внутри уютно и тепло…
Удалившись от степей и гор,
Юрта прибрела ко мне на двор.
Тень ее прекрасна под луной,
А зимой она всегда со мной.
Войлок против инея — стена,
Не страшна и снега пелена,
Там меха атласные лежат,
Прикрывая струн певучих ряд…
Там певец садится в стороне,
Там плясунья пляшет при огне.
В юрту мне милей войти, чем в дом,
Пьяный — сплю на войлоке сухом.
Очага багряные огни
Весело сплетаются в тени,
Угольки таят в себе жару
Точно орхидеи поутру;
Медленно над сумраком пустым
Тянется ночной священный дым,
Тает тушь замерзшая, и вот
Стих, как водопад весной, течет.
Даже к пологу из орхидей
Не увлечь из этих юрт людей.
Тем, кто в шалашах из тростника,
Мягкая зима и то горька.
Юрте позавидует монах
И школяр, запутанный в долгах.
В юрте я приму моих гостей,
Юрту сберегу и для детей.
Князь свои дворцы покрыл резьбой, —
Что они пред юртой голубой!
Я вельможным княжеским родам
Юрту за дворцы их не отдам.
Прощание с юртой и очагом
Я помню, я помню дыханье зимы
И посвист летящего снега.
Я стар, мне несносно дыхание тьмы
И мертвенный холод ночлега.
Но юрта, по счастью, была у меня,
Как северный день голубая.
В ней весело прыгали блики огня,
От ветра меня сберегая.
Как рыба, что прянула в волны реки,
Как заяц в норе отдаленной,
Я жил, и целили меня огоньки
От холода ночью бессонной.
Проходит тоска освеженных ночей,
Природа в весеннем угаре.
Меняется время, но юрте моей
По-прежнему я благодарен.
Пусть полог приподнят, на углях зола,
Весною печально прощанье,
Но сколь не спалит меня лето дотла,
То скоро наступит свиданье.
Лишь стало бы тело чуть-чуть здоровей,
И встречусь я осенью с юртой моей.
Стихи поэтов Индии
Соднам Гьялцан
Светлое зерцало царских родословных(Отрывки)
О, обезьяний царь, услышь меня, молю…
О, обезьяний царь, услышь меня, молю!
По силе злой судьбы я бес, но я люблю.
И, страстью сожжена, теперь к тебе стремлюсь,
Со мной не ляжешь ты, я с демоном сольюсь.
По десять тысяч душ мы будем убивать,
Мы будем жрать тела и будем кровь лизать,
И породим детей жестоких, словно мы.
Они войдут в Тибет, и в царстве снежной тьмы
У этих бесов злых возникнут города,
И души всех людей пожрут они тогда.
Подумай обо мне и милосерден будь,
Ведь я люблю тебя, приди ко мне на грудь!
Защитник всех живых, любви и блага свет…
Защитник всех живых, любви и блага свет!
Я должен соблюдать монашеский обет.
Увы! Бесовка вдруг возжаждала меня,
Мне причиняет боль, тоскуя и стеня.
И крутится вокруг и рушит мой обет.
Источник доброты, подумай, дай совет!
Не знал я про разврат, не ведал про любовь…
Не знал я про разврат, не ведал про любовь,
Не думал я, что бес меня обманет вновь.
И вот сижу в грязи средь сонмища детей,
Наполнен ядом плод, возникший из страстей.
Греша по доброте, я был обманут тут.
Мне вяжет руки страсть, страдания гнетут.
Жестокая судьба, и мук духовных яд,
И боли злой гора всегда меня томят.
Источник доброты, ты должен научить,
Что надо делать мне, чтоб дети стали жить.
Сейчас они всегда, как прета, голодны,
А после смерти в ад низринуться должны.
Что делать, о святой, скажи, скажи скорей
И милосердья дар пролей, пролей, пролей!
Рабиндранат Тагор
Из сборника «Фантазии»(1900)
Тяжелое время
Если с погасшего неба спускается вечер,
Музыка дня исчезает, во мгле расплываясь,
Если не видно в пространствах дороги для встречи,
Если усталость приблизилась, тела касаясь,
Страх забирается в сердце, хватает за плечи,
Мглой горизонты закрылись и темными снами,
То и тогда, моя птица размеренной речи,
Бей о лазоревый воздух своими крылами.
Слышу я шелесты леса, но это змеится
Море — бездушное, злое, большое, пустое.
Это не нежных цветов ароматные лица,
Это тяжелые волны не знают покоя.
Где же здесь берег морской, чтоб на нем приютиться?
Где же гнездо, перевитое роз лепестками?
Но и тогда моей речи размеренной птица,
Бей о лазоревый воздух своими крылами.
Темная ночь расстилается словно химера,
Солнце заснуло и дремлет на пике далеком,
Вздох затаила вселенной тяжелая эра,
Время считая в молчанье своем одиноком,
Миг — и разорвана тверди холодная сфера,
Острый луны ятаган появился над нами,
Но и теперь, моя вольная птица размера,
Бей о лазоревый воздух своими крылами.
Яркие звезды с бескрайнего неба сурово
Смотрят на землю, презренья отнюдь не скрывая,
Снизу глядит беспощадного моря основа,
Гибели волны в извечном движенье вздымая.
С дальнего берега голос моленья пустого
Слышен: «Вернись и останься с твоими друзьями».
Но и тогда, моя птица бессмертного слова,
Бей о лазоревый воздух своими крылами.
Я ничего не боюсь, не хочу возвращенья.
Стал я далек от надежд, от обманщиц всегдашних.
Нет, я не знаю бессмысленных слов сожаленья,
Нет мне ни дома, ни места для празднеств домашних.
Есть лишь просторы вселенной, покрытые тенью,
Есть только крылья, чтоб вечно парить над мирами,
Но и тогда моя птица, мое вдохновенье,
Бей о лазоревый воздух своими крылами.
Дождливый день
Осенние тучи тревожа,
Сквозь сумрачный день непогожий
Летит, никого не заметив,
По полю осеннему ветер.
О, как же, о, как ты проложишь
Свой путь в этот день непогожий?
О смелая девушка! Полнит
Все небо сверкание молний.
Что будет с твоими цветами
Под этими злыми дождями?
Подумай об этом и вспомни
Всю жизнь, при сверкании молний.
Но кто же в такое ненастье
Наденет венец и запястья?
Холодного ливня объятья
Нарядное вымочат платье,
И будут позор и несчастье
Идти по деревне в ненастье.
Услышь меня, девушка в горе!
Дома пред тобой на запоре.
А там, где дороги извивы,
Где облако обняло ивы,
Не ждет он с надеждой во взоре.
Услышь меня, девушка в горе!
И лампу в погоду такую
Холодные ветры задуют,
А флейты коснешься губами,
Напев унесется, как пламя,
В безбрежную темень сырую,
Где ветры холодные дуют.
Коль громы бездушные строги
И в пляске дрожат твои ноги,
Кому ты пошлешь обвиненья?
Кого проклянешь, без сомненья,
Коль сердце трепещет в тревоге
И громы бездушные строги?
Но если идти ты желала,
Хоть мне бы об этом сказала.
Я долго один на пороге
У края осенней дороги
Смотрел на дождей покрывало.
Зачем же ты мне не сказала?
Часы проходили без счета,
Не ладилась нынче работа.
Я был в одинокой печали,
Деревья под ветром стонали,
Как будто жалея кого-то…
Из рук выпадала работа.
Но как бы ветра ни шумели,
И тучи вокруг ни чернели,
Пусть ночь темнотой ослепляет,
Дорога конец потеряет, —
Испуг не появится в теле,
Какие б ветра ни шумели.
Под молний жестоких блистанье
Плясало бы сердца желанье,
Анчал в непрестанном усилье
Взлетал бы, как сокола крылья
С небесною тьмою в слиянье,
Под молний жестоких блистанье.
Тогда б мы пустились с тобою
В безумье дорогой одною.
Браслеты бы нежно звенели
Под бури мятежные трели.
Я шел бы тропой грозовою
В безумии, рядом с тобою.
Зачем ты одна на дороге
В браслетах, надетых на ноги?
Зачем в этот день непогожий
Весенняя память тревожит
Твой ум и в неясной тревоге
Одна ты ушла по дороге?
Из сборника «Мгновение»(1900)
Кисть винограда
В чистом песке ручейка бирюзовые струи
Мчатся, течением тонкую ленту рисуя.
В мире скалистых вершин и нагорий пустынных,
Там, где кончается с лесом иссохшим долина,
Шел я один, и пылали уставшие ноги.
Кисть винограда нашел я в лесу у дороги.
Солнце стояло над самой моей головою,
Сохло и трескалось бедной земли одеянье;
Так изнемог я от жажды и летнего зноя,
Что мне казалось, вот-вот потеряю сознанье.
Чтобы надежду в себе сохранить и отраду,
Даже понюхать боялся я кисть винограда.
Так, голодая, смирял я в себе искушенье,
Спрятал я кисть, что мою исцелила б усталость.
Шел, отгоняя от сердца свое вожделенье…
роме нее, что еще у меня оставалось?
День умирал, и лучи становились краснее.
Дюны вздохнули, и стали длиннее их тени.
С ветром вечерним на землю вернулась прохлада.
Надо успеть возвратиться домой до заката.
Тут разогнул я ладонь и увидел в печали —
Кисть винограда засохла. Вершины молчали.
Мохан Сингх
Из книги «Зеленые листья»
Зеленые листья
Мы только листья и ничьи
Глаза красой не тронем.
Мы тихо спим среди цветов,
Сложив свои ладони.
Когда цветы в рассветный час
В букет пойдут гурьбою,
Они, быть может, вспомнят нас
И пригласят с собою.
Полевой цветок
Человеком быть прекрасно.
Все же лучше, если бог
Дал бы мне судьбу другую,
Превратив меня в цветок.
От грехов мирских далеко
Протекала б жизнь моя,
Я бы рос, смеялся солнцу
И в молчанье б умер я.
Щедрость
Как-то раз я одиноко
Шел через цветник,
Вдруг впились шипы в одежду:
«Задержись на миг».
И в лицо мне тихо шепчет
Куст багряных роз:
«Я хочу, чтоб нежный запах
Ты с собой унес».
Молчание
Соловей нарциссу молвил:
«Почему, дружок,
Ты любим на свете всеми,
Я же одинок?»
Тот ответил: «Ты не можешь
Свой унять язык,
Я же скромен и секреты
Сохранять привык».
Смех
Как ты, цветок беспечный,
Радостно расцветаешь!
В радости скрыта гибель,
Ты же о том не знаешь.
«Путник, иди отсюда
К грешным земным просторам.
Час я живу на свете.
Глух я к твоим укорам!»
Поэзия
Бог, чтоб зреть свое подобье,
Мир наполнил красотой,
А любовь, ее увидев,
Потеряла свой покой.
От любви очарований
Обезумели сердца.
Страсть забилась в них, как песня
Без начала и конца.
Мать
Мать мне всегда казалась
Деревом густолистым, —
Бог из тени от древа
Рай сотворил лучистый.
Все другие деревья
Сохнут вслед за корнями.
Это дерево вянет,
Если беда с цветами.
Дитя
Как ни склоняйся индус пред святыми местами,
Как ни гордись мусульманин пророков гробами,
Как ни диви окружающих йог чудесами,
Как ни бросай мертвецов в погребальное пламя,
Лучше ребенка на свете сокровища нет,
Люди стремятся, чтоб новый явился на свет.
Будь это нежная пери из светлого рая,
Что появляется, ясной улыбкой играя,
Или прелестница царская, в шелк увитая,
Что улыбается, нитью жемчужной блистая, —
Их красота к совершенству вовек не придет,
Если младенец, как лал, на груди не блеснет.
Если у мужа с женой загораются ссоры,
Мальчик улыбкой своей разгоняет раздоры,
Если забот повседневных несносны укоры,
Сгонит усталость, наполнит он радостью взоры.
Равным плодом никакой не похвалится сад, —
Чем он свежее, тем лучше его аромат.
С радостью все выполняют младенца желанья —
Шах и бедняк его слушают смех и рыданья,
Закон охраняет ребенка железною дланью,
Старец святой с ним играет, как с тигром и ланью.
Ясные глазки младенца светлы и нежны,
Как маяки на утесах гористой страны.
Алые губы — как книги священных преданий,
Кто не читал их — поэтом вовеки не станет.
Продавщица иголок
Я долго внимательным взглядом искал,
Где в рубище нищей скрывается лал.
Замотано пыльною тряпкой чело,
Дырявое сари на плечи легло,
Но ветер гуляет под ним без помех,
А тело мелькает в зиянье прорех,
И кажется, прелести нет никакой
В лохмотьях, прилаженных слабой рукой
Но нет! Это след от старинных обид, —
Судьба беспощадная все сокрушит.
Не горцами выжжены эти места —
Жестокая вторглась сюда нищета…
О, как описать мне ее красоту!
Пьянею, поймав ее взгляд на лету.
А шея красавицы так хороша,
Что сразу моя замирает душа.
На шее оранжевых бус череда —
Мне кажется, слились огонь и вода.
В глазах ее чары неведомых стран,
В них вечно бушует любви океан,
Как чаша, лазурный таящая свет,
Там прелести море укрыто от бед.
Ее распустившихся кос пелена,
Как вечная полночь, густа и черна.
Псы лают. Ты, Мохан, не можешь помочь:
Ведь кажется псам, что надвинулась ночь.
Где ныне жестоко царит нищета,
Когда-то в довольстве цвела красота.
На берегу Сухан
У реки на землю сухую
Сяду, только прошлым волнуем.
Ветерка восточного струи
Мне навеют воспоминанья,
Обновляя мое страданье.
Я смотрю на волн переливы.
Где качаются тени ивы,
И пред временем молчаливым,
Через сетку листьев зеленых,
Из груди моей рвутся стоны.
Опьяненный волн чередою,
Вижу я тебя молодою.
Дивно схож с журчащей водою
Звук навеки пропавшего счастья —
Звон серебряного запястья.
Видя солнца шар раскаленный,
Вспоминаю твой облик влюбленный.
Ночью трепетной и бессонной
Вижу: вьются кудри волною
В колыханье тьмы надо мною.
Я с тобою был нежен мало,
Но меня ты всегда прощала,
Ты меня безгрешным считала.
Как забуду средь жизни зыбкой
Всепрощающую улыбку?
Солнце скрылось, горы в тумане,
Завтра утром вновь оно встанет,
А светило моих желаний
Скрыто смертною пеленою
И не встретится вновь со мною.
В тихих гнездах спрятались птицы,
Только птице сердца не спится,
Сердце будет горестно биться,
Трепетать и просить совета,
Где найти приют до рассвета.
Тьма лесная благоуханна,
Светлячок осветил поляну. —
Зря ты светишь, братец желанный!
Ты не можешь вернуть утрату
Своему несчастному брату.
Девушка говорит смерти
Незнаком цветок мне тот, каким румянят
Перед свадьбой руки, на пороге счастья;
Я слона не знаю с белыми клыками,
Из которых к свадьбе выточат запястья.
Смерть, что у порога,
Подожди немного!
Свадебную песню брату я не спела,
Со своей невесткой даже не видалась,
Вдоволь наиграться в игры не успела,
На качелях быстрых мало я качалась.
Смерть, что у порога,
Подожди немного!
Слезы и рыданья часа ждут пролиться,
Где мой повелитель — ищут очи-свечи,
Не был мною избран тот, пред кем склониться,
Я еще не знала счастья первой встречи.
Смерть, что у порога,
Подожди немного!
Сердце солдата
Стон, родная, ты останови,
Дай спокойно вставить в стремя ногу.
Вновь Панджаб купается в крови,
Вновь враги открыли к нам дорогу.
Ты не лей напрасно слез поток,
Все ручьи и реки льются мимо,
Если лезут осы на цветок,
Пусть им наша юность станет дымом.
О, зачем стенанья так горьки?
Сколько скрыто слез под каждым веком!
Осуши-ка эти две реки,
Ибо где же течь панджабским рекам?
Сестры тоже плачут, брат вопит, —
Чем могу помочь я юным пальмам?
Тучей вьется пыль из-под копыт,
Скоро окровавим вражью даль мы.
Я прощаюсь с домом. Ждут меня.
Барабаны призывают к бою.
Видишь, прядут уши у коня,
Видишь, землю он копытом роет.
Как из меди, мускулы руки,
Дух взвился, как пламя, перед бранью.
Блещут стрел стальные языки,
Луг уже изогнут в ожиданье.
Мы, любя, Ченаб переплывем,
Мы в труде не знаем утомленья,
Ныне битве жизнь в ладонь кладем,
Сабель блеск да будет нашей сенью.
Нас, панджабцев, радует любовь,
Пашем с песней — друг для друга братья,
На войне же пусть прольется кровь
И окрасит сабель рукояти.
Ухожу я, но во всех боях
Будешь ты моим воспоминаньем.
Буду помнить о твоих серьгах
С матово-серебряным сверканьем.
Мне напомнит дыма пелена
О волне волос в одно мгновенье,
О походке — мерный шаг слона,
О ресницах — стрелы в оперенье.
Но когда я возвращусь домой,
Наша радость станет света лучше.
Если ж нет, пусть сын любимый мой
Меч отцовский от тебя получит.
Слепая девушка
Бог, ты, верно, забыл про милость,
Если в мире тьма появилась?
Храма мира дивны громады,
Что же ты не зажег лампады?
Сад прекрасный создан тобою
С повиликою голубою,
В нем жасмины, розы, тюльпаны
И нежны и благоуханны
Посреди густых кипарисов.
Только нету в саду нарциссов.
Неусыпный в своей охране,
Отпусти прикованных ланей.
Я клянусь, о страж величавый,
Что от них не будет потравы.
Очи — словно моря просторы,
Словно волны — нежные взоры.
Ныне мгла желания скрыла.
Все вокруг меня поглотила.
Свет зажги над брегом Ченаба,
Чтобы Сохни к нам доплыла бы.
Образ девушки и поэта —
Два извечных образа света.
Красота в одном воплотилась,
А в другом — поэзия скрылась.
Бог их тронул рукой нетленной,
Но ведь оба несовершенны.
Так бери ж глаза мои, зодчий,
И создай той девушке очи, —
Будет мне, слепому, блаженство
Знать, что в мире есть совершенство.
Ченаб
О, бросьте сгоревшее в воду —
Холодное тело поэта
Огнем погребальным согрето.
Мой пепел — цветок благовонный,
Поймет это только влюбленный.
Не знает и Ганга-богиня
О том, что я думаю ныне,
Про счастье, любовь и свободу.
О, бросьте сгоревшее в воду!
Ведь души красавиц Панджаба
Сокрыты в глубинах Ченаба,
Следы их надежд и свершений,
Как синие нежные тени,
Мелькают по влажному своду.
О, бросьте сгоревшее в воду!
Жизнь ветра
Дай мне то, что дал ты ветру, —
Вечный дух исканий,
Чтоб не мог я безучастно
Видеть гнет страданий.
Покорял бы лес и горы
В непрестанной брани,
Чтобы не было преграды
Для моих дерзаний.
Чтоб в цветах, на мягком ложе,
Средь очарований
Сотен красок, я б остался
Чистым от касаний.
Пусть меня призывной песней
Соловей не сманит,
Пусть я вырвусь, коль одежду
Схватит шип в тумане.
Дай мне то, что дал ты ветру, —
Вечный дух исканий.
Отпусти, открой мне двери…
Отпусти, открой мне двери,
Дева нежная, как пери,
В ожерелье изумрудном.
Жить нам вместе очень трудно…
Видел я твое селенье,
Изучил его строенья.
Там с утра и до заката
Брат родной идет на брата.
Вечно слышен звук печальный —
Это льется звон кандальный.
Тюрьмы там стоят рядами
За высокими стенами.
Там во имя дикой веры
Кровь течет на камень серый,
Там считают преступленьем
По родной земле томленье.
Молчаливы там поэты,
Их сердца броней одеты.
Я уйду… Зачем мне это?
Отпусти, открой мне двери,
Дева нежная, как пери,
В ожерелье изумрудном.
Жить нам вместе очень трудно…
Что не видел я в селенье?
Что не слышал я в селенье?
Нет, я видел чад растленья,
Слышал злобное глумленье.
Там от страха божьи дети
Попадают в вражьи сети,
Их спокойно убивают,
А потом псалмы читают.
Сонмы юношей уныло
Стерегут царей могилы.
Чтят одни Христа упрямо,
А другие верят в Раму,
Те в пророка Мухаммеда,
Эти — в Нанака беседы.
Нет, с меня довольно бреда!
Отпусти, открой мне двери,
Дева нежная, как пери,
В ожерелье изумрудном.
Жить нам вместе очень трудно…
Ты еще женой не стала,
Но порок до дна познала.
Как у Лунан, эти взгляды —
Бед родник, а не отрады.
Очи гибелью чреваты
Для сердец, тобою взятых.
Ложны все твои обеты,
Хитрость — все твои приветы.
Мне твоей не надо славы,
Мне безвестность — честь и право.
Пусть блестят твои хоромы —
Лучше крыша из соломы.
Ты тщеславься блеском рода —
Мне милей моя свобода.
У тебя сокровищ груды,
Я ж и нищим счастлив буду.
Страстью пылкой опьяненный,
Предан был тебе влюбленный,
Но довольно…
Отпусти, открой мне двери,
Дева нежная, как пери,
В ожерелье изумрудном.
Жить нам вместе слишком трудно…
Находясь на гребне славы,
Не ищу путей лукавых.
Я шагну с ее вершины
В неизвестные долины,
Чтоб с обрыва вниз скатиться
И в ущелье очутиться,
Где кончаются дороги,
Где не думают о боге,
Где границ не пролагают,
Где об алчности не знают,
Где в свои не ловят сети
Нас ни храмы, ни мечети,
Где сравнялись все народы
В беспредельности свободы.
Чтобы птицей сердце пело,
Чтобы бабочка летела
И лобзала венчик розы,
Где по склонам вьются лозы,
Кедры шепчутся ветвями
Над прозрачными ручьями.
Там, где свод небесный шире,
Я бы жил, как в новом мире.
Отпусти, открой мне двери,
Дева нежная, как пери,
В ожерелье изумрудном.
Жить нам вместе слишком трудно…
Утром, вечером и ночью
Пусть цветов пестреют очи
В вечно юном ожиданье,
В голубом благоуханье.
Полюблю ли — пусть смеются,
Погублю ли — пусть смеются,
Я сорву их — пусть смеются,
Я их брошу — пусть смеются,
Но не плачут и не судят
И не злятся так, как люди.
Я хочу, чтоб птичьи стаи
Не пугались, прилетая,
И на плечи мне садились,
Чтоб тигрята вкруг резвились,
Чтобы лани прибегали
И лицо мое лизали,
Чтобы пчелы с мотыльками
Мне на грудь садились сами,
Соловьи мне песни пели
И в глаза б мои смотрели.
Чтоб слила нас всех свобода
В то, что мы зовем — природа.
Отпусти, открой мне двери,
Дева нежная, как пери,
В ожерелье изумрудном.
Жить нам вместе слишком трудно…
В неизвестности глубокой
Я бы умер одиноко
Без процессий погребальных,
Без стихов и слов печальных,
Без притворных причитаний,
Без пустых воспоминаний.
И не стал бы я золою.
Не истлел бы под землею.
И мое наследство даже
Не пошло бы в распродажу.
Я бы умер молча, скрыто,
Было б полностью забыто
Место, где я жил, а имя
Растворилось в синем дыме.
Отпусти, открой мне двери,
Дева нежная, как пери,
В ожерелье изумрудном.
Жить нам вместе слишком трудно…
Из книги «На рассвете»
Утренняя звезда
О звезда в лучах восхода!
Ты зачем дрожишь в тумане?
Я грустней, мой милый, буду,
Если путь твой долгим станет.
О звезда в лучах восхода!
Кто твой светлый сон нарушил?
Свет зари закрыл твой облик,
Свет любви проник мне в душу.
О звезда в лучах восхода!
Ты легко летишь над бездной.
Как же я судьбу продену
Сквозь ушко иглы железной?
О звезда в лучах восхода!
Ты одна во всем просторе.
Поделись со мною счастьем,
Не дари мне, милый, горя.
О звезда в лучах восхода!
Стонет сердце в злой обиде.
Грусть твоя видна вселенной,
Кто же боль мою увидит?!
Движение
Встань, потому что подъем —
первое дело живого.
Двигайся, ибо во всем
мире движенье — основа.
Будешь работать с умом —
в камне засветится пламень,
Слаб ты в бессилье своем —
сам ты не больше, чем камень.
Надо идти, ибо бой —
жизни второе названье.
Смерти подобен покой,
жизнь — изменений желанье.
Капля в ракушке простой
только жемчужиной станет,
Капля в движенье — волной
будет в земном океане.
Томную лень разобьет
вечное к цели движенье.
Только в стремленье вперед
для каравана спасенье.
Палица дела пробьет
крепости тьмы бесконечной.
Сила разбудит восход
над простотою предвечной.
Дело — не чаша. Она
полнится влагой пьянящей.
Действие — отблеск вина,
светом багровым горящий.
Дело — не скал тишина,
дремлющих вечно и просто,
Нет, это воли весна,
сила бескрайнего роста.
Руки народов давно
трудятся тонко и мудро.
В мраке пробито окно
прямо в алмазное утро.
Рушить утесы дано
тысячам молотов прочных, —
Как молодое вино,
брызжет «молочный источник».
Только при помощи дел
времени нить золотится,
Только при помощи дел
в нас красота возродится,
Только при помощи дел
вложит крестьянин в ладони
Тот бриллиант, что блестел
долго на царской короне.
Революция
Философы древнего Рима учили:
«Ни видеть, ни слышать, ни мыслить не надо!»
Нам Буллхе сказал: «Только в будущей жизни
Настанут весна и для сердца отрада».
Одни говорили: «До смертного часа
Не стоит страдать нам в тоске безответной».
Другие: «Храните в душе безмятежность,
А горе и жизнь протекут незаметно».
Когда же обрушилась веры твердыня,
Учение кармы явилось в «законе»,
И змей нам тогда убивать запретили,
И мы перед ними склонились в поклоне.
Нас прошлое рвало, терзало и било,
Нам гнетом традиций дыханье сжимало,
Змею мы швыряли в открытые двери,
Она через окна назад приползала.
О нет, не скажу я в порыве гордыни,
Что я отрицаю значение веры,
Но следует нам средь руин заблуждений
Найти только искры достойных примеров.
Одежды былого нам малы и узки.
Естественно: сшиты они для ребенка.
Когда ж он становится юношей статным,
То сильной рукою отбросит пеленки.
Но если мы порознь за дело возьмемся,
Не сбросим закона отжившего иго.
Воззрения старые может повергнуть
Одна революции грозной мотыга.
Расчистим мы жизни заросшее русло,
Пробьемся, товарищ, сквозь плавни густые.
Когда же взметнется волна океана,
То выбросит на мель ракушки пустые.
Железо дотоль неразлучно со шлаком,
Пока не расплавится в пламени белом.
Народ, зараженный испорченной кровью,
Не будет здоровым общественным телом.
Чтоб стала земля для посева пригодной,
На поле бугры беспощадно срывают.
Мудрец говорит: «Мир почиет во мраке,
Покуда он ужаса тьмы не познает».
Когда же поднимутся рук миллионы,
И губ миллионы растянутся в крике,
И глаз миллионы мечтою зажгутся —
Мир станет могучим, простым и великим.