Оказывается, вдова Гены Котова пребывала в полной уверенности, что его двадцать пять тысяч акций дают пятьдесят тысяч годового дохода, тогда как только в прошлом году, к примеру, прибыль выплачивалась в размере десяти долларов на акцию. Так ее информировал сам Гена, а из каких соображений, остается только догадываться, имея в виду, что он давно обстоятельно подращивал и подкармливал замену жене из этих, с ногами и губищами. Короче, напуганная последними событиями вдова намекнула, что за полмиллиона с удовольствием избавится от опасных и непонятных бумаг. У самого Иванина таких денег не было, он порядком поиздержался на запасной аэродром в Испании, с кредитом тоже не выгорит, пока не улягутся страсти (Дымшиц понял, что про кредит говорилось не голословно: уже потыкался по банкирам, шустряга), но с помощью Дымшица, через его каналы они могли бы оформить кредит и выкупить у Татьяны акции.
- А бандиты?
- Вот именно. Второй вариант: откупиться этими акциями от мафии, а Таньке гарантировать пятьдесят тысяч годового дохода. Если запрятать их в производственные расходы, то не только мы, но и бандиты будут косвенно оплачивать Генкину смерть. Даже красиво.
- И недорого, - согласился Дымшиц. - Осталось только убедить Татьяну отдать тебе акции.
Иванин напрягся, покраснел, потом небрежно, ногой выпихнул из-под дивана кейс. Дымшиц заломил бровь.
- Она мне отдала под расписку, - как будто стыдясь чего-то, признался Иванин.
- Вот дура, - весело посочувствовал Дымшиц. - От таких жен надо избавляться еще при жизни. И Генка хорош: он что, их дома держал, не в банке?
- В домашнем сейфе. Только вчера открыли.
- Хороший ты друг, - похвалил Дымшиц. - Надежный.
- Я Таньке пообещал, что она при любом раскладе будет получать не меньше, чем при живом муже, - вроде подыгрывая Дымшицу, но все же оправдываясь, сказал Иванин. - Она была очень тронута.
Дымшицу захотелось взглянуть на акции, но было в этом желании что-то постыдное и непристойное, идущее не от компаньона - к непристойностям других он давно притерпелся, - а от себя самого, что обижало самолюбие и заставляло держаться в узде; взнуздывая себя, он невольно дистанциировался от компаньона, ищущего сочувствия и поддержки.
- Отдавать акции этим шакалам я не хочу, - размышлял вслух Тимофей Михайлович. - Обманывать вдову покойного компаньона мне тоже противно. С другой стороны, раз уж они попали нам в руки - надо подумать, как распорядиться ими с умом. Чувствую своей этой самой, тут есть во что поиграть.
- Подумай, - согласился несколько уязвленный Иванин. - Только чтоб не получилось так, что перед мертвым компаньоном у тебя больше обязательств, чем перед живым.
Дымшиц задумчиво взглянул на партнера.
- Не горячись, Костя. Я такой же бизнесмен, как и ты, и считаю ничуть не хуже тебя. Может, даже быстрее. Просто я не работал в комсомоле, так что с некоторыми напрягами этико-морального свойства давай считаться.
Иванин хмыкнул, давая понять, что извинения приняты, потом достал из кармана ключ и пошел к двери за буфетом, которую Дымшиц поначалу принял за дверь в кладовку.
- Я тут надыбал утром одну занятную вещь. Думаю, она поможет тебе в борьбе с напрягами.
Он открыл дверь, а ключ широким жестом передал Дымшицу.
В каморке двоим было не развернуться. Тимофей Михайлович застрял на пороге, а компаньон сел за пульт с четырьмя мониторами, который занимал практически всю каморку. Пощелкав тумблерами, Иванин обернулся, наслаждаясь реакцией Дымшица. На четырех полыхнувших голубым сиянием мониторах высветились: кабинет Дымшица; кабинет Иванина; менеджерская комната переговоров на втором этаже; вестибюль.
- У нашего Гены была мания величия, - весело подытожил Иванин. - По-моему, он косил под дядюшку Джо. А теперь обрати внимание, Тимофей, какой тебе особый почет, - он защелкал тумблерами, и на всех четырех мониторах под разными ракурсами высветился кабинет Дымшица. Поплыл наезд на одном экране, потом на другом. Запросто считывались записи в настольном календаре. На другом экране из визитного кармана пиджака, висевшего на спинке кресла, выглядывала паркеровская ручка.
- Четыре камеры, Тима, четыре камеры! - Иванин аж хрюкнул от восхищения. У всех по одной, а у тебя целых четыре! А ведь вы с Петровичем вась-вась, чуть ли не друганы!
Кровь бросилась Тимофею Михайловичу в голову, он скрипнул зубами и, не помня себя, побрел к дивану. На глаза попалась бутылка, он схватил, ополовинил ее одним зверским булькающим глотком и с размаху шваркнул о стену: резная бутыль ахнула, брызнула хрустальным дождем, колким бисером, Иванин выскочил из каморки и захрустел по нему, а на стене оплывала лихая коньячная звезда.
- Как я вас ненавижу, уроды! - прорычал Дымшиц, заваливаясь на диван и хватаясь за голову. - Ублюдки, комсомолисты, паскудные зализанные рожи! обмылки! обмылки!
- Я же не знал, Тима, я только сегодня обнаружил эту подлянку, клянусь! запаниковал Иванин. - Мой кабинет тоже просматривался, а я там, между дрочим, не только делами занимался!..
Дымшиц захрипел, застонал, захохотал одновременно; потом, когда судорожный смех отпустил, опять схватился за голову.
- Гена Котов!.. - воскликнул он в изумлении. - Гена Котов, жареный карась! Ты меня удивил, Гена Котов. Как же глубоко в вас сидит, - посочувствовал он, приглашая Иванина поудивляться вместе. - Это, наверное, не болезнь, а такая порода. Результат скрещивания.
- Тим, я клянусь...
- Верю, верю...
Дымшица пробило на нервный, свистящий, почти старческий смех.
- А все-таки вы убогое племя, комсомолисты, - сказал он, откашлявшись и отсморкавшись. - Такую страну ухитрились засрать, потом просрать, а знаешь почему? Потому что из всех дел больше всего любили вот это - подглядывать в щелочку.
Компаньон промолчал.
- Ладно, - подытожил Тимофей Михайлович. - Убедил. За коньяк извини, но, как говорится, - у нас, у золотарей, свои подходцы к одеколонцу. Тебе, конечно, не доводилось в армии нужники разгребать? А у меня, Костя, за службу сорок пять суток губы и пять нужников. После этого кажется, что все на свете пропахло дерьмом, только одеколоном и выручались. Одеколон, если внутрь, он настырней любого дерьма.
- Это к чему? - поинтересовался Иванин.
- Хрен его знает, - честно ответил Дымшиц. - Давай сперва поглядим, что у этого стервеца в чемоданчике...
...В последних числах июня, когда Тельман Хоренович Мавроди наконец-то обескуражил армию своих вкладчиков, признав, что она ему проиграла, а ошеломленные вкладчики не поверили и продолжали гадать, чем еще порадует благодетель, - в это самое время переговоры между Дымшицем и Андрюшей подошли к концу. Двумя днями ранее между концерном и Татьяной Котовой был заключен договор, по которому пакет акций покойного председателя переходил в полную собственность "Росвидео". Концерн выкупал их за пятьсот тысяч долларов, которые, согласно договору, оставались на его счету под 15% годовых и не могли быть востребованы ранее, чем через пять лет. По итогам этого соглашения собрание акционеров в лице Дымшица Т. М. выразило генеральному директору концерна Иванину К. Д. свое глубокое удовлетворение, особо указав на глубину порядочности и безмерность чисто мужского обаяния последнего.
С Андрюшей переговоры шли туже, тем не менее Дымшиц дожал несимпатичного своего контрагента и за день до окончательного урегулирования имел что сообщить Иванину и Николаю Петровичу. На этот раз они собрались у исполнительного директора - от переезда в кабинет Котова Дымшиц пока воздерживался - дабы подвести предварительные итоги и обсудить диспозицию на завтрашний день.
Ситуация вырисовывалась следующая. Андрюша по-прежнему представлял интересы Кондрата, который как раз сегодня выходил из Бутырок под залог в полторы тысячи минимальных зарплат, или, выражаясь по-русски, в двадцать тысяч долларов. Кондрат становился беспечальным собственником акций, Андрюша официальным управляющим пакетом в интересах собственника. В этом качестве он претендовал на место в совете директоров, в чем ему было вежливо, но тактично отказано. Сколько при эдаком раскладе беспечальный Кондрат будет гулять по свету - это, полагал Дымшиц, их собачье дело. Фактически пакет уходил из-под контроля и начинал жить собственной, скорее всего уголовно наказуемой жизнью.
- Жалко, - Иванин вздохнул.
- Акции жалко, - подтвердил Дымшиц. - Но помирать жальче. Зато теперь, когда варяги завязаны на бюро, у нас есть определенные гарантии безопасности. Теперь по завтрашнему дню. В семь вечера Кондрат привозит деньги и получает акции...
- Какие деньги? - удивился Иванин.
Дымшиц в свою очередь удивился постановке вопроса.
- Вообще-то доллары. Я этому долбаку Андрюше неделю объяснял, что акции не могут быть переданы бесплатно, что мы подотчетная организация, что какая-то чисто символическая сумма должна быть уплачена. Честно говоря, я рассчитывал на символические пол-лимона, но Андрюша, зараза, уперся и ни в какую: не бывает таких символических сумм, хоть тресни. Короче, сошлись на ста тысячах наличными...
Иванин захлопал себя по ляжкам и восторженно заулюлюкал.
- ...и в скорбях великих обретешь радость сущего, - прокомментировал Дымшиц. - Вот до чего дожили, братцы: за смерть товарищей деньги берем, - он вдруг замолчал, насупился и засмотрелся на побелевшие костяшки кулаков. - Не было еще такого позора... А я взял. Взял эти отступные поганые, чтобы с них платить пенсию семье Олега, Генкиного водителя...
Обломанный Иванин тоже насупился и засопел, как правительственный чин в церкви.
- Короче, - продолжил Дымшиц, - завтра в семь вечера Кондрат привозит деньги и загребает акции. При нем будут два охранника с правом допуска сюда, в кабинет - и все, потому как Андрюше напоследок было указано строго на ... Тебе, Костя, тоже не стоит светиться - мы с тобой теперь те самые два яйца, которые лучше не класть в одну корзину. Вот тебе оба экземпляра, просмотри и подпиши либо сегодня, либо завтра до обеда. А к вам, Николай Петрович, разговор особый и деликатный...