Живут они с матерью в деревенском доме, что от бабушки остался, хорошо, что в черте города. Удобств никаких, как в каменном веке, спасибо, что кран с водой во дворе имеется. И лето сейчас, так хоть печь топить не надо.
Василиса тяжело вздохнула и оглядела захламленную, запущенную комнату.
Мать не разрешает ничего выбрасывать, весь угол бабушкин комод занимает, да печка, да кровать с никелированными шишечками. Ночью скрипит ужасно, Василиса из другой комнаты слышит. Еще мать храпит так, что стены трясутся. Душно тут, окошки крошечные. Хоть помыть их… а, надоело все!
Есть у них и квартира двухкомнатная в большом доме, жили они там, пока мать совсем с катушек не сошла. Пришлось съехать оттуда и сдавать ее, чтобы с голоду не умереть, потому что с работы Василиса уволилась. Нельзя мать такую одну оставлять, она может дом спалить или голой на улицу выйти. Бывали уже случаи…
Мать уронила ложку на пол, и Василиса очнулась от безрадостных мыслей.
— Мама, — спросила она, — ты наелась? Тогда давай оденемся и пойдем.
— Куда? — требовательно спросила мать. — В магазин? Сама сходи. Я не хочу.
— Гулять пойдем! — сказала наученная горьким опытом Василиса. — Сядем на лавочку, будем песни петь.
— Ну ладно… — Мать с грохотом швырнула на пол алюминиевую миску из-под каши.
«Господи, и когда это кончится!» — вздохнула дочь.
— Ну что, Машка, — спросила Татьяна, тщательно рисуя перед зеркалом изрядно поредевшие брови, — пойдем к хозяйке бывшей на поклон? Как она вчера сказала — с визитом?
— Может, не надо?.. — протянула ее сестра. — Зачем мы туда пойдем? Что мы ей скажем?
— Ну, вот еще, не ходить! Зря я, что ли, с Райкой Саватеевой сменами поменялась? У нее мужик из командировки вернулся, а ей в ночную идти! Говорит, если ее дома не будет, он обязательно по бабам побежит! А то и домой какую-нибудь приведет. Так что как раз удачно вышло, успеем мы к тете Ане зайти!
— Какая она нам тетя? — фыркнула Мария. — Мы ей не родня, это дядя Коля покойный родственником считался.
— Считался? — Татьяна провела неудачную линию, чертыхнулась и бросила карандаш. — Да какая он нам родня! Как в деревне баба Катя говорила — наш плетень горел, а ихний дед задницу грел! Тоже мне, осчастливил, облагодетельствовал, взял мать в прислуги. Лет пятнадцать мать на него горбатилась, все придирки его жены сносила, а что получила взамен?
— Ну, деньги он ей платил по тем временам хорошие, жила на всем готовом, на еду не тратилась, хозяйка хоть и вредная, а кой-какую одежду нам отдавала.
— Ага, обноски всякие!
— Ну, Танька, ты даешь! Сама за шмотки импортные готова была в ножки ей кланяться! А помнишь, как мы с тобой из-за кофточки подрались?
— Помню, и кофту изорвали, никому она не досталась, — хмуро ответила Татьяна.
— И зря ты на дядьку покойного злишься, все-таки вытащил он нас из деревни. Там бы мы как жили? Папаша вечно пьяный, он и дом-то по пьянке поджег, заснул с папиросой. И Жулька сгорела…
— Вечно ты эту пустолайку вспоминаешь! Тьфу на нее!
— А я знаю, отчего ты из деревни уезжать не хотела, — после некоторого молчания сказала Мария, — все Вовку Шушлякова забыть не могла. Видела я, как ты к нему ночами на сеновал лазала. А потом к бабке Алене бегала, чтобы выкидыш вызвать.
— Ну да, дала бабка травки какой-то, все и вышло… — неохотно призналась Татьяна. — А с Вовкой у нас любовь была с четырнадцати лет, я, может, если бы в деревне осталась, замуж бы за него вышла! Другую бы жизнь прожила!
— Да ладно, его в армию забрали, он с тех пор и глаз в деревню не казал! В городе все же лучше, чем в деревне в навозе ковыряться, коровам хвосты вертеть.
— Да чем лучше? — Татьяна снова схватила карандаш. — Как мы жили? Сначала в общежитии при фабрике шесть девок в комнате. Потом, когда хозяева смотались, маманьку чуть не на улицу выбросили!
— А вот не ври! Дом сгорел, и оказалось, что дядя Коля маме квартиру однокомнатную выбил перед отъездом.
— Ага, халупу эту несчастную, где мы сейчас живем? — Татьяна снова в сердцах бросила карандаш. — Как мать парализовало, так мы сюда переехали. Ты вспомни еще, когда мы втроем тут помещались! Друг у друга на голове! Мать стонет, запах от нее жуткий, окна открыть нельзя — ей сквозняки вредны… А потом, как мать похоронили, ну что это за жизнь в однушке-то. Мужика не приведешь…
— Тебе лишь бы мужика привести! — Мария наконец потеряла терпение. — Как начала в четырнадцать лет — так остановиться не можешь, маманька, может, из-за этого и в могилу раньше времени сошла! Сколько ей крови попортили жены твоих хахалей!
— Да где же я неженатых-то возьму? — искренне удивилась Татьяна. — Как кто поприличнее — так обязательно с хомутом на шее! Ладно, идем к хозяйке бывшей! Может, она раздобрится и кой-какое жилье нам отпишет! У нее, говорят, денег — куры не клюют. А куда ей? Оставить некому, а с собой в могилу не унесешь…
— Ну не знаю… — Мария с сомнением поджала губы. — С чего это ей вдруг нам такие подарки делать? Мы ей никто, и маманьку она всегда не любила…
Эльвира вошла в большую комнату, которая в этом номере исполняла роль гостиной, и быстро, незаметно огляделась. Ей показалось, что номер шикарный: в глаза так и бьет позолота и дорогая обивка на мебели. Да, вот если бы в таком номере они встречались с… Нельзя произносить его имя даже в мыслях, он строго запретил. Шифруется, и приходится встречаться с ним не в приличной гостинице, а в какой-то задрипанной квартирке. Там пыльно, душно и вечно воняет бензином от соседней заправки. Словом, тот еще клоповник, который она же еще и оплачивает.
Эльвира мысленно вздохнула и придала лицу радостно-озабоченное выражение. Точнее, ей так казалось.
В углу все еще стояло несколько нераспакованных чемоданов, при виде которых Эльвира ощутила самую настоящую зависть. Вот зачем этой старухе, которая, считай, уже одной ногой в могиле, такое богатство?
Старуха смотрела на нее выжидательно.
— Тетя Аня, — проговорила Эльвира прочувствованно, — я пришла, чтобы сказать вам — мы с Михаилом так рады вашему возвращению… так рады… на свете нет ничего важнее семейных уз!
— А где же Михаил? — Старуха демонстративно огляделась. — Что-то я его не вижу!
— Ну, Михаил… он всегда занят. Ну и вообще, вы же знаете этих мужчин. Они совсем, совсем не ценят семейные узы. Это мы, женщины, хранительницы домашнего очага… вот я и подумала, что мы с вами, две женщины, лучше найдем общий язык. Мы больше дорожим семейными ценностями…
— Ах, ценностями! Вот ты о чем! — оживилась Анна Ильинична.
— Но я не в том смысле…
— А в каком же?
— Вот, кстати, я испекла для вас пирог с лимоном. К чаю. Это мой фирменный, семейный рецепт. Он хранится в моей семье уже несколько поколений… передается от матери дочери или даже от бабушки внучке… — С этими словами Эльвира положила на стол пакет в шуршащей бумаге, развернула его.
— Несколько поколений? Надо же! Так он, должно быть, уже давно зачерствел!
— Ах, вы неправильно меня поняли. Я имела в виду не сам пирог, а рецепт…
— Ах, рецепт! А не такой ли точно пирог я видела в пекарне на углу? Кажется, он называется «Большие надежды»…
— Ах, что вы! — Эльвира покраснела. — Ничего общего! Я же говорю — это мой фирменный рецепт.
— Впрочем, это неважно. Давай выпьем чаю, раз уж ты принесла пирог. Ты ведь не откажешься от чашки чаю со старухой?
— Конечно! Я очень рада!
Анна Ильинична поставила на круглый столик две синие фарфоровые чашки с золотыми узорами, нажала кнопку на электрическом чайнике и искоса взглянула на гостью:
— Кстати, о семейных ценностях… я тут разбирала свои вещи и нашла кое-что очень интересное. Ты ведь натуральная блондинка?
— Да, конечно… — Эльвира снова вспыхнула.
— Так вот, я думаю, что это тебе должно подойти…
С этими словами Анна выдвинула ящик туалетного столика и достала оттуда бархатную коробку.
Глаза Эльвиры загорелись, как тормозные огни автомобиля, она не смогла с собой совладать.
— Ты посмотри, посмотри! — усмехнулась Анна Ильинична.
Эльвира осторожно открыла коробку, при этом руки ее дрожали.
И сердце у нее взволнованно забилось.
В коробке на черном, как осенняя ночь, бархате лежали брызги южного моря… капли лазурной, оглушительной синевы…
— Это малая парюра, — проскрипела старуха, наслаждаясь впечатлением, которое произвело на Эльвиру содержимое коробки. — Сапфиры и бриллианты. Как видишь, серьги, браслет и перстень. Бриллианты, правда, небольшие, но сапфиры очень даже ничего. Те, что в серьгах, по четыре карата. Другие поменьше.
— Это… это мне? — пролепетала Эльвира, с трудом справившись с дыханием.
— Тебе, тебе, милочка! — проговорила тетка снисходительно. — Ведь ты ко мне пришла, проведала одинокую старуху… хотя ты мне, в общем, не родня, но все же парюра в семье останется…
Она быстро и внимательно взглянула на Эльвиру:
— Ведь она останется в семье? Ты ее не продашь? Не пустишь по ветру? Я могу на тебя надеяться?
— Ну что вы, тетенька… конечно, тетенька… как вы могли такое подумать!
— Смотри у меня!
Едва Эльвира покинула гостиничный номер, прижимая к груди коробку, в дверь снова негромко постучали.
— Ну, кто там еще… — недовольно пробормотала Анна Ильинична и повторила громче: — Кто там? Горничная? Я никого не вызывала! Я вообще просила сегодня меня не беспокоить!
Она прекрасно помнила, что просила вчера всех этих, с позволения сказать, родственничков нанести ей визиты, но решила притвориться беспамятной старухой, так проще.
— Никого не принимаю! — снова закричала она.
Дверь тем не менее открылась, и на пороге появились две женщины — опирающаяся на суковатую палку старуха в темном платке и особа помоложе, с водянистыми рыбьими глазами и узкими, бледными, жалостливо поджатыми губами.
Старуха вцепилась скрюченными пальцами в плечо своей рыбоглазой спутницы, оглядела комнату неодобрительным взглядом и громко спросила ее: