ипло, картаво каркнул:
— Кровь! Кровь!
Я так и не узнала, что находится в ведерке и зачем оно мне вдруг понадобилось, потому что в самый последний момент меня разбудил бодрый голос медсестры:
— Подъем! Пора вставать! Меряем температуру!
Я открыла глаза, сонно огляделась.
Занавески на окне были раздернуты, в окно светило солнце — редкий гость в нашем городе, особенно зимой.
Возле моей кровати стояла Оленька, она приветливо улыбалась и держала в руке бесконтактный электронный термометр.
— Так, повернитесь ко мне…
Сестра направила термометр на мой лоб — я невольно вздрогнула, это выглядело так, будто она целится мне в голову из пистолета.
— Тридцать шесть и семь, отлично! Как говорится, хоть в космос посылай! Умывайтесь, позавтракайте, а сразу после завтрака вас хочет видеть Рудольф Зурабович.
Вот как! Он меня хочет видеть! Небось собирается снова загипнотизировать, но я на этот раз не поддамся. Будем играть по моим правилам. У меня тоже есть к нему несколько вопросов — если хочет что-то узнать от меня, пусть и сам на них ответит.
Я приняла душ, оделась, и как раз вовремя — улыбчивая толстенькая нянечка принесла завтрак.
Вот интересно — они всех пациентов кормят в палатах или только меня? И зачем — чтобы я не встречалась с другими здешними обитателями?
Ах, ну да, Оля же вчера говорила, что в клинике такое правило, Рудольф Зурабович считает, что так будет лучше. Что ж, ему виднее…
Завтрак был простой, но на удивление вкусный — хлопья, йогурт, половинка грейпфрута, кофе и свежий, воздушный круассан. Ничуть не похоже на больничную еду.
Снова кольнула меня беспокойная мысль, кто будет за все это платить, и я решила непременно выяснить этот вопрос у доктора Рудика. Иннокентий сказал, что за глаза в клинике все его так зовут.
Я быстро справилась с завтраком, нянечка унесла посуду, и тут же пришла Оля и повела меня к Рудольфу Зурабовичу.
Пришлось надеть те же джинсы и свитерок, хорошо, что догадалась простирнуть белье вечером и бросить в ванной на батарею.
Кабинет у Рудика был большой, просторный.
На шкафу стояло чучело черного ворона, так хорошо сделанное, что в первый момент я приняла его за живую птицу, на столе — какие-то бумаги и компьютер.
Сам Рудольф Зурабович сидел за столом. Стол закрывал от меня его детское тело, и благодаря своей большой косматой голове он казался крупным и внушительным. Только маленькие детские ручки разрушали это впечатление.
Сбоку от стола стояла какая-то большая стеклянная штуковина, внутри которой непрерывно лилась вода, как будто там был заключен пленный водопад.
Этот водопад буквально притягивал мой взгляд, но я отвела глаза и решила ни в коем случае не смотреть в ту сторону — наверняка это еще один способ ввести пациента в гипнотический транс… Видали уже эти стеклянные шарики, знаем все эти примочки. Все-таки ужасно неприятно, когда кто-то копается у тебя в голове. Нет, мне одного раза хватило.
— Доброе утро, милочка! — проговорил Рудольф, потирая свои детские ручки. — Как вы спали?
— Спасибо, отлично! — ответила я, мрачно глядя на хозяина кабинета. — Только давайте сразу договоримся…
Я хотела сказать — никакого гипноза, но Рудольф Зурабович не дал мне договорить:
— Конечно, милочка, никакого! Зачем мне вас гипнотизировать? Совершенно ни к чему!
Он что, действительно читает мои мысли?
— Да у меня и в мыслях ничего такого не было! В прошлый раз это было необходимо, чтобы разбудить недоступные уголки вашей памяти, а сейчас… зачем это нам сейчас? Совсем не нужно! И не подумайте, что я читаю ваши мысли…
«Вот черт! Именно это я только что подумала! И эту мысль он тоже прочитал…»
— Нет, просто это большой опыт. Кроме того, — он лукаво улыбнулся, — некоторые мысли буквально написаны у вас на лице…
Вот уж это правда, мама то же самое говорила в детстве, когда я пыталась врать.
Вдруг совершенно неожиданно мне захотелось к маме. Просто сесть с ней на диване, прижаться и помолчать. И телефон разрядился, так что я даже позвонить ей не могу. Да и не нужно звонить, потому что она по голосу поймет, что у меня неприятности.
— Ладно, — нахмурилась я, — не расходуйте попусту свое красноречие! Я вам все равно не верю, и если только вы достанете свой хрустальный шар… или магический кристалл… или что там у вас… короче, разговор тут же прекратится!
— Хорошо-хорошо, говорю же вам — я не собираюсь вас гипнотизировать! — Рудик замахал маленькими ручками. — Я только хотел с вами поговорить, задать вам несколько вопросов…
— О чем? И вообще, зачем вам меня спрашивать, если вы и так читаете мои мысли? — прищурилась я.
— Говорю же вам — это не так! А спросить я вас хочу… ну, в первую очередь — о вашем детстве. Вы же знаете, нас, психотерапевтов, больше всего интересует детство человека, то время, когда складывается его характер, его внутренний мир.
«Зачем ему мое детство? Ну, может, он какую-нибудь монографию пишет, собирает материал. Эти психиатры… Может, соврать ему что-нибудь для интереса?»
— Ну, спрашивайте. Только потом я вас тоже кое о чем спрошу. И вы мне ответите, хорошо? — Я решила поторговаться.
— Договорились! Итак, какое ваше самое первое воспоминание? Самое раннее?
Я задумалась.
Пожалуй, самое первое мое воспоминание — школа… я сижу за партой и старательно вывожу в тетрадке одинаковые буквы. Очень трудная буква — прописная Д…
Судя по всему, это первый класс. В окна заглядывает густой фиолетовый мрак, значит, это зима, скорее всего, декабрь или январь, раннее утро.
Я изо всех сил стараюсь, чтобы буквы были одинаковыми, но это не выходит — то хвостик у буквы загибается не в ту сторону, то петелька выходит кривой…
Надо мной останавливается учительница и строго говорит:
— Алена, посмотри, что у тебя получилось! Это не буква Д, это какое-то безобразие!
Я чуть не плачу — и снова безуспешно пытаюсь вывести непослушную букву…
— Значит, первый класс… примерно семь лет… — задумчиво протянул Рудольф Зурабович.
«Выходит, я ему уже все рассказала? А думала, что еще только собираюсь…»
— А ничего более раннего вы не помните? У большинства людей есть какие-то хотя бы отрывочные воспоминания о времени, когда им было два-три года… некоторые помнят себя даже еще раньше — в год-полтора. Лев Толстой утверждал даже, что помнил момент собственного рождения. Хотя, конечно, это не вполне достоверно. Но все же… неужели ваши первые воспоминания относятся только к семилетнему возрасту?
Я снова задумалась и прикрыла глаза.
А ведь странно… я и правда не могу вспомнить хоть что-нибудь раньше этого возраста. Пытаюсь — но раньше в памяти какой-то темный провал, в котором клубится густая фиолетовая мгла. Такая же густая и темная, как за школьным окном…
Иногда кажется, что из этой тьмы выглядывают какие-то лица, но я никак не могу их разглядеть и тем более узнать…
Я открыла глаза и наткнулась на взгляд доктора. Серьезный такой взгляд, изучающий. И не было в нем спокойной доброжелательности, какая бывает у хороших врачей. В нем был нескрываемый интерес. Глаза горят, руки чешутся пошуровать у меня в голове! И чем она его так привлекает, хотелось бы знать…
Ну уж этого я не позволю! Что бы ему такое рассказать? И я тут же затараторила:
— Лето, мы с мамой на речке. Она куда-то ушла, купаться, что ли, или встретила знакомую, заболталась, и я осталась одна. А рядом большие мальчишки прыгали с обрыва. Так, знаете, разбегались и вперед, «солдатиком». И мне тоже захотелось. Никто и опомниться не успел, как я прыгнула. Точно так же, «солдатиком». Помню, как летела вниз и солнце слепило, отражаясь от воды. А больше ничего не помню, очнулась уже внизу, на берегу. Меня вытащил отец…
Эту историю рассказывала мне мама много раз, это с ней случилось такое в детстве, это ее вытащил отец. Ей потом рассказывали, как он раздевался на пляже, успел снять только ботинки и брюки наполовину, так в одной штанине и прыгнул. Вытащил, конечно, дочку, она и воды-то наглотаться не успела. Но у меня-то нет отца, и доктору ничего не стоит это выяснить.
— Отец одного мальчика, он, к счастью, как раз тут рядом оказался, так и прыгнул в одежде, я не успела воды наглотаться, очнулась у мамы на руках.
— Вот как? — Доктор недоверчиво прищурился. — А сколько вам тогда было?
— Ну… года четыре, наверное… ну да, как раз день рождения справляли в мае, а это июль был, мама в отпуске!
Тут глаза доктора удовлетворенно блеснули, как будто он поймал крупную рыбу.
— А где это было?
— Не знаю, наверное, мы ездили в санаторий… такая речка небольшая… там и пляжа толком не было…
— А место не помните? Название санатория…
Я сделала вид, что задумалась. Конечно, я понятия не имела, где это случилось.
— Нет, не получается, ничего не могу вспомнить! — воскликнула я. — Уж извините!
— Ну, не переживайте! — Рудольф сочувственно улыбнулся. — Не нужно напрягать память, все должно произойти как-то естественно, само. А если вы захотите — я могу помочь…
«Вот только этого не хватало! Тогда он сразу поймет, что воспоминания не мои, и рассердится, что я морочу ему голову».
— Опять вы про гипноз? — Я нахмурилась. — Говорю же вам — больше никакого гипноза. Один раз я пошла вам навстречу только ради того, чтобы найти похищенную девушку!
— Ладно, ладно, я не настаиваю! — Доктор поднял свои маленькие ручки, как будто сдаваясь. — Хорошо, теперь ваша очередь. Что вы хотели у меня спросить?
— Ах да… вот что. Это касается Войтенко и его дочери. Ведь похитители что-то потребовали у него за ее возвращение… он известный бизнесмен, занятый в крупных строительных проектах. Возможно, они потребовали, чтобы он уступил им какой-то проект? Тогда можно определить, кому это выгодно, и таким образом вычислить, кто стоит за спиной у похитителей. Разве я не права?
Лицо Рудольфа Зурабовича помрачнело.