— Ну, что же ты не вызываешь полицию? — Я схватила его за волосы.
— Пусти… — прохныкал Рома. — Пусти, больно…
Нет, ну что за жалкий тип! Два года, почти два года я на него потратила… Ужас какой!
Я пинками прогнала Рому в его комнату, откуда пахло уже как из медвежьей берлоги, и велела сидеть там тихо-тихо. Сама же быстро (в который раз!) собрала вещи и отправилась на кухню за кусочком кожи, что спрятала в вентиляцию.
Вот он, тут, никуда не делся, лежит в целости и сохранности. Мимоходом я оглядела кухню, которую Рома успел уже порядочно изгваздать. В раковине гора грязной посуды, пол в подозрительных пятнах, ну, меня это уже не волнует.
Заляпанный холодильник был тем не менее набит продуктами, Рома себя не обидит, мне столько и за год не съесть. В боковой полке я обнаружила пять бутылок пива и литровую водки, загрузила все это в сумку, еще пошарила в буфете и нашла там початую бутылку коньяка и пакет дорогущего кофе. Надо же, раньше Рома крепкие напитки не пил. Мне они тоже без надобности, но нужно подумать о дяде Васе. А вот кофе возьму себе, имею полное право.
Напоследок я пнула ногой дверь Роминой комнаты и ушла.
Стоя во дворе в ожидании такси, я увидела грустного дядю Васю, который плелся из магазина несолоно хлебавши.
Я молча протянула ему сумку с Ромиными бутылками.
Увидев такое богатство, он всплеснул руками, потом поднял глаза к небу, потом, очевидно, сообразив, что небеса тут ни при чем, попытался заключить меня в объятия, но помешало подъехавшее такси.
На том я простилась с этим домом и его обитателями, в очередной раз подумав, что это навсегда.
На съемной квартире было тихо, и я вздохнула с огромным облегчением, потому что здорово устала уже от беготни.
Я протерла дяди-Васину доску влажной антисептической салфеткой — мало ли где она побывала и кто ее трогал, положила ее на стол, включила яркий верхний свет.
То ли от влаги, то ли от яркого света цвет дерева изменился, он стал глубже и выразительнее, на черном и темно-коричневом фоне проявились ореховые и красноватые прожилки. И теперь я смогла прочесть все пять слов, которые были на нем вырезаны.
И что вы думаете? На доске в столбик, одно под другим, были вырезаны те самые пять слов, которые то и дело попадались на моем пути в последнее время:
S A T O R
A R E P O
T E N E T
O P E R A
R O T A S
И я почему-то даже нисколько не удивилась, как будто именно этого и ждала.
Но тут же положила рядом с доской кусок старой, вытертой и выцветшей от времени кожи, на котором были написаны те же пять таинственных слов.
Я разглядывала доску и кожу, переводя взгляд с одной на другую.
И снова вспомнила девочку, которая бросала мячик, повторяя раз за разом простенькую скороговорку:
— Кожа, дерево, железо, камень и стекло…
Вот они, передо мной — кожа и дерево…
Тем временем в моей душе происходило что-то странное. Как будто я долго шла по ночной каменистой дороге и вдруг увидела впереди светящееся окно. Окно, за которым меня ждут тепло и уют… окно, за которым меня ждет старый добрый друг…
Я сбросила это странное наваждение и снова посмотрела на две надписи, посмотрела на них трезвым, разумным взглядом современного, образованного человека.
И кожа и доска были, несомненно, очень старыми. Конечно, я не специалист, не историк и не археолог, но от этих предметов буквально веяло стариной, даже не стариной, а глубокой древностью. Их возраст, должно быть, исчислялся многими сотнями лет.
И еще одно. Надписи на доске и на коже были удивительно похожи. Не только содержанием — понятно, что там и там были написаны те же пять слов. Но они были похожи и рисунком, шрифтом, даже его незначительными деталями. Казалось, что обе надписи сделаны одной и той же рукой, одним и тем же почерком.
Хотя… это было странно.
Я уже не говорю о том, что кожа и доска находились в разных местах и только сейчас встретились на этом столе — тут нет ничего удивительного, время могло их и не так разбросать. Но одно дело — написать несколько слов кистью на куске кожи, и совсем другое — вырезать их на дереве, да еще на таком твердом. При этом приходится прилагать немалое усилие, что, конечно, должно изменить почерк…
Я не успела додумать эту мысль до конца, поскольку в дверь квартиры позвонили.
Я вздрогнула и едва не уронила доску.
В последнее время в моей жизни было столько неприятных сюрпризов, что я не ждала от неожиданных звонков ничего хорошего.
В дверь снова позвонили.
Я вышла в прихожую, подкралась к двери и выглянула в дверной глазок.
Перед дверью стоял мужчина. Глазок, конечно, очень искажает внешность, но этот мужчина все же показался мне знакомым, и тут он, видимо почувствовав сквозь дверь мое безмолвное присутствие, смущенно проговорил:
— Это я, Николай! Можно мне войти?
Я тоже ужасно смутилась. Ну надо же, не пускаю человека в его собственную квартиру…
Я щелкнула замком, открыла дверь.
На пороге действительно стоял Николай, и выглядел он очень смущенным.
— Простите, Алена, я, наверное, не вовремя? Я только хотел кое-какие вещи взять, услышал, что вы пришли, и позвонил… но если вам сейчас неудобно, я зайду завтра…
Надо же, какой деликатный человек! Другой зашел бы без меня, это ведь, в конце концов, его собственная квартира… надо же, а с виду — бравый вояка, солдафон… какой обманчивой бывает внешность!
— Что вы, конечно, заходите, какой вопрос! — проговорила я, отступая в сторону, и добавила, чтобы как-то загладить свою вину: — А может быть, вы хотите кофе?
— Кофе? — оживился он. — Не откажусь!
Мы прошли на кухню — и тут я всполошилась: пригласила человека на кофе, и он-то как раз есть, очень кстати утащила его у Ромы. Но вот есть ли турка?
Я еще не разложила свои вещи и не знала, что у меня в хозяйстве есть, а чего нет.
Но, к счастью, нашлась и турка — красивая, медная, я сама же и покупала ее когда-то.
Я возилась с туркой, поставила ее на плиту и только тут обратила внимание на странную тишину. За последнее время я стала такой нервной, что все необычное меня пугало.
Очень медленно я повернулась и увидела, что Николай стоит перед столом и разглядывает доску и кусок кожи.
Подняв на меня глаза, он проговорил странно взволнованным, изменившимся голосом:
— Откуда у вас это?
— Ну, это долгая история… может, я расскажу ее позднее… А почему это вас заинтересовало?
— Почему позднее? В этом есть какая-то тайна?
— Тайна есть, только я не могу пока ее разгадать, — честно ответила я. — Но я над этим работаю. Эти вещи… — я показала на стол, — они… они попали ко мне случайно. То есть не случайно, но… — Я запуталась и замолчала.
— Хорошо, расскажете, когда захотите. А я могу и сейчас. Но сначала я должен вам кое-что показать…
Он выскочил из кухни, и из коридора донеслись какие-то странные звуки.
Выглянув, я увидела, что он поставил в коридоре табуретку, залез на нее и роется на антресолях.
Буквально через минуту он слез, держа в руках какой-то довольно большой сверток в белой холстине.
С этим свертком в руках он вернулся на кухню, положил его на стол и развернул.
На белом холсте лежала квадратная, очень старая металлическая пластина, покрытая тусклыми разводами патины, сквозь которую проступало несколько слов.
Николай протер пластину краем холста — и эти слова стали отчетливо видны.
И я почему-то нисколько не удивилась, что это были те же самые слова, тот же самый абиссинский — или помпейский, не знаю, как правильно, — палиндром:
S A T O R
A R E P O
T E N E T
O P E R A
R O T A S
Я замолчала. Во рту у меня пересохло от волнения.
И я снова ощутила, что стою на ночной дороге, а впереди светится теплым призывным светом окно. Но теперь это окно стало еще ближе… до него было рукой подать… и свет в окне стал ярче, уютнее, призывнее, чем прежде…
И снова в голове у меня зазвучал детский голосок:
— Кожа, дерево, железо, камень и стекло…
Вот и железо появилось… не хватает только стекла и камня…
— Теперь вы понимаете, почему я так заинтересовался вашими артефактами, — вполголоса проговорил Николай, нарушив гулкую волнующую тишину.
— Еще бы… — отозвалась я.
— Ну, мне кажется, мы должны рассказать друг другу, как к нам попали эти предметы.
— Да, конечно…
— Кофе! Ваш кофе убегает!
Я развернулась и, к счастью, успела вовремя подхватить турку с закипающим напитком. Достала чашки, разлила кофе, поставила на стол и извинилась:
— К сожалению, к кофе у меня ничего нет, не успела еще обзавестись хозяйством.
— Ничего, зато я кое-что принес…
И Николай жестом циркового фокусника достал откуда-то, чуть не из рукава, пачку печенья. Печенье было самое простое, но к кофе вполне подошло.
Я выпила полчашки и начала свой рассказ.
Впрочем, рассказывать было недолго — я и правда нашла то и другое случайно.
Тем не менее Николай выслушал меня внимательно.
Подошла его очередь…
— Кажется, я рассказывал вам, что довольно часто бывал в Африке…
Я вспомнила, что он и правда говорил что-то подобное, но я тогда ему не очень поверила, решила, что мужик подвирает, чтобы придать себе романтический ореол. Правда, были у него и какие-то фотографии, но в наш век фотошопа это не проблема.
В общем, я ответила неопределенным междометием.
— Но я не рассказывал, что я там делал.
Что да, то да. Не рассказывал.
— Вы, может быть, слышали, что в прибрежных водах Сомали хозяйничают пираты…
Да, что-то такое я и правда слышала и молча кивнула. Очень уж издалека он заходит…
— У них там это просто местный бизнес, можно сказать, народный промысел. Этим занимаются целые прибрежные деревни — мастерят лодки, покупают автоматы Калашникова, прячутся в береговых зарослях, а как только на горизонте появляется какой-нибудь торговый корабль — выплывают из своего укрытия, как черти из табакерки, окружают корабль, карабкаются на борт, берут судно на абордаж и требуют выкуп за груз и экипаж.