Это оказалось для Ройбена настолько неожиданно, что он не знал, что и сказать. Никогда еще Джим не говорил, что нуждается в помощи младшего брата.
— Конечно, Джим, — сказал он. — Говори мне все, что сочтешь нужным. Неужели я откажу тебе в этом?
— Вот и хорошо. Тогда слушай. Я когда-то зачал ребенка и убил его. Это случилось у меня с чужой женой. С красивой молодой женщиной, которая мне доверяла. И эта кровь на всю жизнь осталась на моих руках. Нет-нет, ничего не говори, а слушай. Может быть, если ты узнаешь, каков я на самом деле и что ты всегда был намного лучше, чем я, то снова будешь мне доверять.
— Я тебя слушаю, но это просто…
— Медицинский институт я бросил, когда тебе было одиннадцать, — перебил его Джим, — но ты, конечно, не знаешь, что из-за этого началось. Я ненавидел медицину, и мысль о том, что я должен стать врачом, тоже была мне ненавистна. Впрочем, как я позволил впрячь себя в это дело — само по себе целая история. Из-за мамы, из-за дяди Тима, из-за того, что у нас медицинская семья, из-за дедушки Спэнглера и того, как он заботился о них и обо мне.
— Понятно, что ты этого не хотел. Но как еще?..
— Это не важно, — снова перебил его Джим. — В Беркли я напивался вусмерть. Творил невесть что. И там у меня завязались отношения с женой одного из преподавателей, очаровательной англичанкой. О, мужа это нисколько не тревожило. Даже наоборот, он поощрял этот роман. Я сразу же это понял. Он был на двадцать лет старше ее и, кроме того, не вставал с инвалидного кресла с тех пор, как в Англии, через два года после женитьбы, разбился на мотоцикле. Детей нет, только он в кресле читает в Беркли великолепные лекции, и Лоррейн, словно добрый ангел, заботится о нем как об отце. Он сам пригласил меня заниматься с ним у него дома, в одном из замечательных старых домов Беркли, с обшитыми панелями стенами, паркетными полами, большими каменными каминами и деревьями со всех сторон. И каждый раз в восемь часов профессор Мейтленд предлагал мне заниматься в его библиотеке сколько я захочу, ночевать в комнате для гостей, и вообще: «Почему бы вам не взять ключ от дома».
Ройбен кивнул.
— Полагаю, тебе трудно было устоять.
— О, да. Тем более что Лоррейн была чудесной… Когда я вспоминаю о ней, именно это слово первым приходит мне в голову. Чудо! Ты и представить себе не можешь. Нежная, рассудительная, с пленительным британским акцентом, и холодильник всегда полон пива, и на тумбочке всегда дорогой односолодовый виски, и кровать в комнате для гостей — и всем этим я пользовался без зазрения совести. Я фактически переехал к ним. Где-то через полгода я по-настоящему влюбился в нее, если допустить, что непросыхающий пьянчуга способен влюбиться, а потом и признался ей в любви. Каждую ночь, которую я проводил в этом доме, я напивался до отключки, и очень скоро она начала ухаживать за мной так же, как и за профессором. А потом и принялась улаживать все мои неприятности.
Ройбен лишь кивал. Все это было совершенно неожиданно для него. Он и представить себе не мог ничего подобного.
— Она была исключительной, уникальной женщиной, — продолжал Джим. — Я так и не узнал, понимала ли она, что наш роман устроил профессор Мейтленд. Я-то знал это точно, а вот знала ли она… Зато она твердо решила держать все происходящее в строжайшей тайне, чтобы не причинять ему боль, и в его присутствии мы ни малейшим намеком не выдавали наших отношений. В то же время она старалась помогать мне. Она все время повторяла: «Джим, все твои беды — от пьянства. Ты должен бросить эту глупость». Она дважды выгоняла меня на собрания «анонимных алкоголиков», но в конце концов я закатил ей скандал. Много раз она выполняла за меня письменные работы, писала рефераты, брала в университетской библиотеке книги и делала еще множество подобных вещей, говоря при этом: «Кто-то же должен тебе помогать». Занимался я из рук вон плохо; она знала об этом. Иногда я вроде бы брал себя в руки, обещал исправиться, мы с ней любили друг дружку, а потом я снова напивался. В конце концов она сдалась и стала принимать меня таким, какой я был, точно так же как принимала своего мужа.
— А мама с папой подозревали, что ты пьешь?
— О, еще как. Но я водил их за нос. И Лоррейн помогала мне в этом. Каждый раз, когда родители приезжали из Сан-Франциско, чтобы повидаться со мной, а я валялся, мертвецки пьяный, в ее доме, она выдумывала какие-то оправдания для меня. Но о родителях будет позже. Лоррейн забеременела. Этого не должно было случиться, но случилось. И обернулось настоящей бедой. Я утратил остатки рассудка. Я сказал, что она должна сделать аборт, и в бешенстве покинул ее дом.
— Понимаю… — протянул Ройбен.
— Нет, ты еще не понимаешь. Она пришла ко мне на квартиру. Убеждала меня, что никогда в жизни не делала абортов, что больше всего на свете хочет этого ребенка. И что расстанется с профессором Мейтлендом по первому моему слову. Когда профессор Мейтленд услышит о ребенке, он сразу все поймет. В том, что он даст ей развод, не может быть никаких сомнений. У нее есть небольшое состояние. Она готова в любой момент собрать вещи и переехать ко мне. А я перепугался, точнее говоря, пришел в полную панику.
— Но ты любил ее.
— Да, Ройбен, я любил ее, но совершенно не желал брать на себя ответственность за кого-то или что-то. Потому и наши отношения были для меня столь привлекательными. Она же была замужем! И если она пыталась в чем-то давить на меня, я возвращался к себе домой и переставал отвечать на телефонные звонки.
— Понимаю…
— И вдруг блаженство сменилось кошмаром! Она умоляла меня жениться на ней, стать мужем, отцом. Но мне-то этого совершенно не хотелось. Знаешь, в ту пору я допился до того, что желал только одного — запереться в комнате с запасом виски и пива и отключиться от всего. Я пытался объяснить ей, что я погибший человек, что я для нее не гожусь, что она не может по-настоящему хотеть такого мужа, что ей следует как можно скорее избавиться от ребенка. Но мои доводы ее не убеждали. Она продолжала уговаривать меня, а я все пил и пил. Однажды она попыталась отобрать у меня стакан, я совсем взбесился, и мы поругались. Началось с хлопанья дверьми, швыряния всяких вещей… Я был пьян и обезумел. Наговорил ей неимоверных гнусностей. Но она терпела и только повторяла: «Это говоришь не ты, Джимми, а алкоголь. А на самом деле ты вовсе так не думаешь». Я стал бить ее. Сначала дал пощечину, а потом принялся избивать. Помню ее лицо в крови. Я бил ее, пока она не упала, и кричал, что она никогда не понимала меня, что она эгоистичная сука, шлюха, думающая только о себе. Я говорил такие вещи, которые никто, считающий себя человеком, не имеет права сказать другому человеку. Она сжалась в комочек на полу, пытаясь укрыться от моих ударов…
— Джим, это действительно делал не ты, а алкоголь, — мягко сказал Ройбен. — В здравом уме ты ни за что не сделал бы такого.
— Ройбен, в этом я не уверен, — возразил Джим. — Я был крайне эгоистичен. Да и сейчас я немногим лучше. А тогда я был уверен, что весь мир вращается вокруг меня. Тебе было тогда всего одиннадцать-двенадцать лет. Ты и понятия не имел о том, каков я был на самом деле.
— Она потеряла ребенка?
Джим кивнул, судорожно сглотнул и снова уставился на огонь камина.
— Не помню, когда я вырубился. Потерял сознание. А когда очнулся, ее не было. Все было в крови — кровь на ковре, кровь на полу, кровь на мебели, на стенах. Это было ужасно. Ты и представить себе не можешь, сколько там было крови. Я поднялся, прошел по кровавому следу по лестнице, через сад и вышел на улицу. Ее машины не было.
Джим умолк. Закрыл глаза. В стекла негромко барабанил дождь. Больше в комнате не слышалось ни звука. И во всем доме стояла полная тишина. Немного помолчав, Джим продолжил рассказ:
— Я ушел в самый сильный и продолжительный запой из всех, какие у меня случались. Просто заперся и пил. Я знал, что убил младенца, но боялся, что избил насмерть и ее. В любую минуту, думал я, за мной может явиться полиция. В любую минуту может позвонить профессор Мейтленд. В любую минуту… Я ведь вполне мог убить ее. Так колотить и пинать… Чудо будет, если не убил. День за днем я валялся в своей квартире и пил. Я всегда держал дома хороший запас спиртного, так что не знаю, через сколько времени оно подошло к концу. Я ничего не ел, не умывался… Только пил, пил и ползал на четвереньках по квартире в поисках не опорожненных до конца бутылок. Ну, а что произошло потом, думаю, ты понимаешь сам.
— Явились мама с папой.
— Совершенно верно. В дверь все-таки начали ломиться, и оказалось, что это мама и папа. Как выяснилось, мой запой продолжался десять дней и хозяин позвонил им. Я просрочил квартплату, и он забеспокоился. Он был отличным парнем, этот тип. Вероятно, он спас мне жизнь.
— И слава богу, что так получилось, — сказал Ройбен. Он пытался представить себе то, о чем рассказал Джим, и не мог. При всем старании он видел перед собой только собранного и уверенного в себе брата, одетого в свой пасторский костюм, сидящего напротив него в кресле и рассказывающего совершенно невероятные вещи.
— Я рассказал им все, — продолжал Джим, — что произошло. Сам понимаешь, я был пьян, так что это оказалось очень легко — распустить нюни, рыдать и сознаваться во всем, что я натворил. Нет ничего проще, чем спьяну каяться в самых тяжелых грехах. Как же мне было жаль себя! Я погубил свою жизнь. Я изувечил Лоррейн. Я вылетел из института. Я рассказал маме с папой обо всем этом. Взял и вывалил. А когда мама услышала, как я избил Лоррейн, как я пинал ее ногами, как я убил ребенка в ее чреве… ну, ты можешь представить себе выражение ее лица. Когда она увидела кровавые пятна на ковре, на полу, на стенах… А потом мама с папой засунули меня в душ, отмыли, переодели, прямиком отвезли на юг, в Ранчо Мираж, и сдали в Центр Бетти Форд, где я провел девяносто дней.
— Джим, я так тебе сочувствую…
— Ройбен, мне провезло. Лоррейн имела все основания и возможность отправить меня за решетку. Но, как выяснилось, они с профессором Мейтлендом вернулись в Англию еще до того, как ко мне приехали родители. Мама потом все это выяснила. С матерью профессора — она жила в Челтнеме — случился инсульт. Лоррейн сама улаживала все вопросы с университетом. Так что, похоже, с ней все более-менее обошлось. Во всяком случае, по маминым словам. А дом в Беркли выставили на продажу. Ну, а о том, была ли Лоррейн в больнице после того, как я избил ее, мы так и не узнали.