— До свидания, моя дорогая, — прошептал Феликс. — До свидания, моя бесценная девочка.
Ройбен неудержимо рыдал.
В темных невидимых деревьях, окружавших площадку, шелестел листвой ветер.
Феликс вытер слезы своим кашне и, обняв Ройбена обеими руками, заставил его расправить плечи.
— Ройбен, она ушла, ушла домой, — сказал он. — Неужели ты этого не понял? Она сделала именно то, о чем говорила: освободила нас. — Он улыбался, но из его глаз все еще сочились слезы. — Я уверен, что она отыщет свет. Она слишком чиста сердцем и слишком сильна духом для того, чтобы заслужить что-то иное.
Ройбен кивнул, хотя сейчас, в этот миг, он чувствовал лишь печаль, печаль из-за ее ухода, печаль из-за того, что он никогда больше не услышит ее голоса; лишь постепенно до него начало доходить, что ему сейчас было дано великое утешение.
Когда он обернулся и снова посмотрел Феликсу в глаза, он уже чувствовал глубокий покой и верил, что мир все же именно то хорошее, доброе место, каким он его всегда считал.
— Пойдем, — сказал Феликс, крепко обняв и тут же отпустив его. Его глаза блестели прежним живым светом. — Нас наверняка ждут и сильно боятся за нас. Пойдем к ним.
— Все снова стало замечательно, — сказал Ройбен.
— Да, мой мальчик, да. И если мы этого не поймем, то ужасно разочаруем ее.
Они медленно повернулись и направились в обратный путь по промокшему кострищу к узкому проходу сквозь непроходимую в других местах россыпь валунов и в непринужденном теперь молчании совершили неблизкий переход к дому.
25
Пастор Джордж приехала во второй половине дня. Накануне она позвонила Ройбену и попросила его о встрече и приватном разговоре. Он не мог отказать ей.
Они встретились в библиотеке. Она вновь оделась довольно празднично, примерно так же, как на рождественский прием; только брючный костюм был красным и на шее повязан белый шелковый платочек. Короткие седоватые волосы тщательно завиты, а на лице пудра и губная помада. Вероятно, она считала этот визит важным для себя.
Ройбен предложил ей большое кресло, стоявшее у камина. Сам он расположился на честерфильдовском диване. На столике уже ждали кофейник и бисквит. Ройбен наполнил чашки.
Она держалась совершенно спокойно, приветливо, и когда Ройбен спросил о Сюзи, сообщила, что у Сюзи все очень хорошо. После того как ей поверил отец Джим, Сюзи захотела рассказать ему и родителям о «других вещах», которые происходили с нею за то время, пока она была в плену у похитителя, и теперь стала вполне счастливым ребенком.
— Я просто не могу найти слов, чтобы отблагодарить вас за то, что вы сделали, — сказала пастор Джордж. — Родители уже дважды возили ее к отцу Джиму, присутствовали на полуночной мессе.
Ройбен не скрывал радости и облегчения, но пастор Джордж могла оценить их лишь наполовину. Нет, он не допускал даже мысли о том, что Джим мог бы раскрыть тайну исповеди брата. Но Джим смог поверить Сюзи и сделать для нее доброе дело.
Пастор Джордж немного поговорила о том, что отец Джим очень мил. Оказалось, что ей никогда прежде не доводилось иметь дела с католическими священниками. Он согласился приехать в ее церквушку для беседы о нуждах бездомных, за что она была очень благодарна ему.
— Я никак не ожидала, что священник согласится посетить маленькую захолустную церковь иной конфессии, но он сделал это с большой охотой. А уж как мы все были рады!
— Он отличный парень, — улыбнулся Ройбен. — И к тому же мой родной брат. Я всегда знал, что на Джима можно положиться.
Пастор Джордж промолчала.
«И что дальше? — думал Ройбен. Долго еще она будет ходить вокруг да около, как она подведет разговор к загадке Человека-волка, как она будет уходить с этой темы? Он постарался собраться с мыслями, так как все еще не представлял себе толком, что ему говорить и делать, чтобы самому дистанцироваться от этой загадки и вести разговор в абстрактном, неопределенном духе».
— Это ведь вы спасли Сюзи, верно? — вдруг спросила пастор Джордж. Ройбен остолбенел.
Она, спокойная, как обычно, смотрела прямо ему в глаза.
— Это ведь были вы? — повторила она. — Это вы принесли ее к моим дверям.
Ройбен почувствовал, что краснеет. Больше того, у него задрожали руки и ноги. Он промолчал.
— Я знаю, что это были вы, — понизив голос, доверительно сказала она. — Я поняла это, когда вы прощались с нею здесь, на втором этаже, и сказали: «Я люблю тебя, моя дорогая». Я заметила еще кое-что — по вашей, так сказать, манере поведения: движениям, походке, речи. О, конечно, разница есть, и немалая, но все же… модуляции, интонации… Это были вы.
Он снова ничего не сказал. Он не знал толком, что делать, что говорить, лишь твердо знал, что ни в коем случае не признается ей. Ни о каких признаниях, прямых или косвенных, не могло быть и речи, ни сейчас, ни впредь, и все же мысль о том, что ее придется обмануть, была ему глубоко отвратительна.
— Сюзи тоже это знает, — продолжала пастор Джордж. — Но ей приезжать сюда и донимать вас вопросами было вовсе незачем. Она знает, и хватит с нее. Вы ее герой. И ее тайный друг. Она может сказать все это вашему брату Джиму, потому он священник и никогда не разгласит тайну ее исповеди. Поэтому ей и не требуется говорить о вас с кем-нибудь другим. Мне — тоже. Обсуждать вас с кем-то не требуется ни ей, ни мне. Но я должна была приехать сюда. Приехать и сказать. Не знаю почему, не знаю зачем, должна была. Может быть, потому, что я пастор, верующая, человек, для которого мистика, скажем, очень, очень реальна. — Все это говорила очень ровным, практически не окрашенным эмоциями голосом.
Ройбен все так же, не говоря ни слова, выдерживал ее испытующий взгляд.
— Полиция ведь ошибалась, верно? — спросила она. — Искали по всему побережью какого-нибудь йети или саскуоча, когда на самом деле Человек-волк превращается в это существо, а потом превращается обратно. Человек-волк — оборотень. Не представляю, как он это делает. Но у полиции нет никаких зацепок.
Кровь в щеках Ройбена пульсировала так, что их жгло словно огнем. Он опустил глаза. Потянулся было за кофе, но пальцы у него так тряслись, что он испугался, что не удержит чашку, и просто опустил руку на подлокотник дивана. Потом медленно снова перевел взгляд на собеседницу.
— Мне всего лишь нужно было узнать, что я не ошиблась. Узнать, что это, с моей стороны, не пустые домыслы, что Человек-волк — это вы. Поверьте, у меня нет никаких дурных замыслов. И судить кого-то или что-то вроде вас я не имею права. Я знаю, что вы спасли Сюзи. Если бы не вы, сейчас ее уже не было бы на свете. А когда вы понадобились Сюзи, то вы с готовностью приняли ее здесь, в этом доме, и познакомили ее с человеком, который помог исцелить ее душу. Я не замышляю против вас ничего дурного.
В голове Ройбена скакали уже не мысли, а образы, обрывочные и перепутанные образы Йоля, Лесных джентри, ужасающего сожжения двух морфенкиндеров, жалкого человечка, похитившего Сюзи, и его окровавленное изуродованное тело в своих лапах. Потом рассудок совсем сдался. Ройбен снова поднял взгляд и опять уставился в лицо пастора Джордж. В голове словно стучали молотки, но он упорно вглядывался в ее глаза.
А она просто смотрела на нее; на ее широком приятном лице не было ничего, кроме безмятежного спокойствия.
Она взяла чашку, отхлебнула и сказала чуть слышно:
— Отличный кофе. — Потом поставила чашку и уставилась в огонь.
— Я всего лишь оказался лучшим из впечатлений, которые Сюзи успела получить от мира, — сказал Ройбен; несмотря на все усилия, его голос слегка дрожал.
— Да, это так, — согласилась Джордж. — Я хочу одного — чтобы все получали от мира только хорошее. Мне тяжело даже желать кому-нибудь зла. — Похоже было, что она тщательно подбирала слова и произносила их очень медленно и внятно. — И скажу вам вот что: самое важное в разговоре с Богом — это устремление к любви, к любви во имя Его.
— Полагаю, что вы правы, — ответил Ройбен.
— По крайней мере, ваш брат Джим говорит то же самое.
Она снова повернулась к нему и улыбнулась.
— И вам, мистер Голдинг, я желаю всего самого лучшего. — Она поднялась. — Большое спасибо за то, что вы согласились принять меня.
Ройбен тоже встал, и они медленно направились к двери.
— Пожалуйста, поймите меня правильно: я должна была узнать, — сказала она. — У меня сложилось впечатление, что от этого всерьез зависело мое душевное здоровье.
— Понимаю.
Когда они вышли на террасу, Ройбен обнял ее за плечи. Ветер разыгрался не на шутку, и капли дождя били по его лицу и рукам как стальная дробь.
Он открыл перед гостьей дверцу ее машины.
— Будьте осторожны в пути, пастор Джордж, — сказал он. В собственном голосе он улавливал легкую дрожь, но надеялся, что она этого не заметит. — И, пожалуйста, поддерживайте связь со мною. Пишите, когда будет возможность. И сообщайте, как идут дела у Сюзи.
— Обязательно, мистер Голдинг. — На сей раз она улыбалась искренне и непринужденно. — Я всегда буду поминать вас в своих молитвах.
Он долго стоял, провожая взглядом автомобиль, катившийся с холма к воротам.
Через час он пересказал эту беседу Феликсу и Маргону.
Они сидели в кухне и пили чай. Похоже, чаю они всерьез отдавали предпочтение перед кофе, и в последнее время каждый часа в четыре дня отправлялся на кухню пить чай.
Как ни странно, случившееся их не встревожило, зато оба похвалили Ройбена за то, как он вышел из положения.
— Ты все сделал как нельзя лучше, — сказал Феликс.
— Но ведь это не страшно, да? — спросил Ройбен. — Она же никому не скажет. А если попытается, то никто не…
Оба промолчали. Потом Маргон сказал:
— Она никому не скажет и не подаст виду до тех пор, пока кто-нибудь из тех, кого она знает и любит, не окажется жертвой какого-нибудь из ряда вон выходящего насилия, какого-нибудь ужасного зла. Тогда-то ты вновь услышишь о ней. Она обратится к тебе за справедливостью. Она позвонит тебе и расскажет, что случилось с ее другом, или ее родственником, или кем-то еще из близких ей людей, и, если ей будет известно, скажет, кто именно сотворил это злодеяние, и не станет ни о чем тебя просить. Она просто расскажет тебе все в подробностях, и больше ничего. Так оно и начинается: звонки от тех, кто знает и кому понадобилась наша помощь. Никто никогда не станет объяснять, почему рассказывает тебе свою скорбную повесть. Но они будут звонить, будут приходить и будут рассказывать. Возможно, первой окажется именно она, а может быть, Сюзи Блейкли. Кто же может знать? Может быть, первым будет Гэлтон, или шериф округа, или кто-то такой, кого ты даже не вспомнишь, где и когда видел. Опять же, кто может знать, что случится. Но начнется это обязательно, и когда так случится, ты должен разрешать ситуацию именно так, как сделал это сегодня. Ни в чем не признаваться. Ничего не обещать. Ничего не предлагать. Просто принимать рассказанное к сведению и передавать нам. А мы потом решим все вместе — ты, Феликс и я, — что делать дальше.