Прямо у них под носом, как и я сам, так что мне надо уходить.
— Куда ты пойдешь?
— В Нидек Пойнт. А теперь послушай меня, отец Джим. Приезжай туда в любое время, когда сможешь. Ты всегда можешь поговорить со мной обо всем этом наедине, если сочтешь нужным. Я даю тебе на это разрешение. Но не даю его никому другому, и никто другой не должен присутствовать при наших разговорах.
— Благодарю тебя, — ответил Джим. Он явно немного успокоился. — Ройбен, я хочу, чтобы ты разрешил мне изучить литературу на этот счет, провести собственное исследование.
Ройбен хорошо понимал его. Священник не может полагаться на что-либо, кроме его признания, только говорить об этом, обсуждать с тем, кто исповедался. И согласился.
— Я заезжал домой раньше, забрал некоторые книги из тех, что заказал, — объяснил он. — Легенды, художественная литература, стихи этого плана. Но в Америке были случаи, сам понимаешь, свидетельства…
— Мама об этом говорила, — сказал Джим. — Как и тот доктор Ясько. Что-то про зверя из Брэй Роуд.
— Это ничего не дает, — сказал Ройбен. — Просто кто-то видел в Висконсине странное существо, может, снежного человека, что-то вроде. Там особо нечего искать. Но я сам ищу все возможное, что могло бы пролить свет на это явление, и есть странные совпадения, касающиеся имени Нидек. Я пытаюсь выяснить, с чем они связаны. Просто еще не успел ничего сделать. Да, да, да, конечно же, ты можешь сам заняться исследованиями.
— Благодарю тебя, — ответил Джим. — И попрошу лишь, чтобы ты оставался на связи со мной, Ройбен.
— Да, Джим, обязательно.
Ройбен двинулся к двери.
— Подожди, — сказал Джим. — Подожди. Пожалуйста, заверши исповедь, так, как сочтешь нужным. Скажи это честно, от сердца. Дай мне возможность дать тебе отпущение.
Голос Джима задел Ройбена до глубины души.
Он склонил голову.
— Господи, прости меня. Господи, прости мне, что мое сердце — сердце убийцы, которое упивается этим, сердце, которое не хочет сдаваться, которое никогда не сдастся, но которое хочет обернуть это во благо, — прошептал он и вздохнул. — Господь, сделай меня невинным, но чуть позже, — добавил он, цитируя Августина Блаженного.
Джим погрузился в чтение молитвы отпущения, а может, и какой-то другой.
— Храни тебя Господь.
— Зачем бы Ему это делать? — спросил Ройбен.
— Потому, что Он сотворил тебя. Кем бы ты ни был, Он тебя сотворил. И Ему ведомо, почему и с какой целью, — с детской непосредственностью ответил Джим.
14
Ройбен вернулся в мотель по крышам и заперся в номере. Всю ночь он пытался совершить обратное превращение. Ведь он не мог даже пользоваться компьютером с такими огромными когтями. Не мог читать книги, которые получил. И они его раздражали. Какое к нему имеют отношение все эти выдуманные вервольфы?
Садиться за руль он тоже не решился. Уже вполне убедился, насколько это трудно, когда ехал следом за похитителями. И не мог рисковать тем, что его увидят или арестуют прямо в его машине, даже если он сможет справиться с управлением.
И выходить наружу он тоже не рискнул.
Как бы он того ни желал, у него не получалось вызвать обратную трансформацию. По крайней мере пока.
И он продолжал слышать голоса, наполнявшие ночь. Он слышал их все то время, что был вместе с Джимом.
Он не позволял себе сосредоточиваться на отдельных голосах. Любой из них может поймать его в ловушку, и он пойдет к нему, не в силах отказаться.
От мыслей о том, что он мог бы спасти кого-то от страданий и даже смерти, ему было особенно плохо. Он скрючился, сидя в углу, попытался уснуть, но это оказалось невозможно.
Наконец, в три часа ночи, куда раньше, чем в прошлые разы, началось обратное превращение.
Как обычно, оно состояло из волн приятных судорог, прокатывающихся по телу, после которых он окончательно превратился из зверя в человека, чувствуя опустошительную усталость. Ройбен следил за превращением, глядя на себя в зеркало и делая снимки айфоном. В конце концов он увидел в зеркале привычного Ройбена Голдинга. Сказать было нечего. Его руки показались ему изящными, и он удивился, почему не чувствует себя уязвимым, находясь в человеческом теле. Но он не чувствовал уязвимости. Напротив, чувствовал себя непривычно сильным, непривычно способным дать отпор любой угрозе в этом ли обличье или в другом.
И не чувствовал особой усталости. Приняв душ, решил, что надо поспать, прежде чем ехать.
Уже прошло два дня с тех пор, как он в последний раз разговаривал с кем-нибудь из домашних, а Джим, исходя из древнего незыблемого принципа тайны исповеди, никому не скажет, что виделся с ним.
В телефоне была куча пропущенных звонков и сообщений, буквально ото всех. Гэлтон сообщал, что поставил телевизоры в соответствии с его указаниями. Орхидеи. В дом привезли два больших дерева экспресс-доставкой из Флориды. Видимо, их заказала Мерчент Нидек в ночь перед смертью. Желает ли Ройбен, чтобы эти деревья стояли в зимнем саду?
Ройбен почувствовал ком в горле. Впервые понял значение этих слов. Да, ему хотелось, чтобы в доме были орхидеи. Ужасно хотелось. Не мог бы Гэлтон заказать другие растения?
Он отправил несколько сообщений по электронной почте, уверенный, что все еще спят и не станут отвечать. Сообщил Грейс, что с ним все в порядке, что он возится по дому в Нидек Пойнт. Филу написал практически то же самое. Сообщил Билли, что пишет большую статью, посвященную образу действий Человека-волка. Написал Селесте, что пока хочет побыть в одиночестве и надеется, что она его поймет.
Надо было отпустить Селесту. Сейчас он отчаянно нуждался в ее дружбе, но все остальное было похоже на кошмар, и не по ее вине. Нет, вовсе не по ее вине. Он голову сломал, думая, как бы расстаться с ней в романтическом стиле, по-доброму и по-джентльменски.
«Надеюсь, ты и Морт хорошо провели время, — приписал он. — Я знаю, что ты всегда относилась к нему с нежностью».
Будет ли это толчок в сторону Морта или язвительный выпад в ее сторону в пассивно-агрессивном стереотипе поведения? Ройбену не хотелось думать об этом.
«Ты и Морт всегда хорошо ладили. Что же до меня, я изменился, — написал он. — И мы оба это понимаем. Пора прекратить закрывать на это глаза. Просто я уже не тот человек, что раньше».
Было где-то полпятого утра, на улице все еще было темно, и Ройбену совсем не хотелось спать. Он чувствовал нервозность. Не такую болезненную, как в Мендосино, но тоже не слишком приятную.
И внезапно услышал выстрел. Где это? Встав из-за небольшого стола, он подошел к окну. Ничего, только Ломбард-стрит, по которой ехали немногочисленные машины, освещенные яркими уличными фонарями.
Мышцы напружинились, готовые к действию. Он что-то услышал, что-то резкое и вполне определенное. Мужчина, хнычущий, плачущий, убеждающий себя в том, что он должен покончить с этим. Женщина, женщина, умоляющая мужчину. Пощади детей. Пожалуйста, пожалуйста, пощади детей. И снова выстрел.
Внутри зародилась волна судорог, едва не сбив Ройбена с ног. Он согнулся, чувствуя, как каждая пора тела задышала, как тело и руки покрываются шерстью. Началось превращение, и оно шло куда быстрее, чем раньше. Его охватила волна экстаза, а потом приятное онемение, за которым пришло ощущение силы.
В считаные секунды он выбрался из номера и понесся по крышам.
Мужчина рыдал, вопил, жалея себя и тех, кого он должен был убить, жену, которая уже была мертва. Ройбен несся на его голос.
В ноздри ударила вонь, будто чего-то протухшего. Запах трусости и ненависти.
Одним прыжком Ройбен перемахнул улицу и понесся дальше, так быстро, как только мог, к белому оштукатуренному домику в конце квартала. Забрался внутрь через балкон на втором этаже, со двора.
Разбил стекло и вошел в комнату. Свет не горел, но своим зрением зверя он разглядел интерьер. Аккуратная, красиво обставленная комната.
На огромной кровати лежала женщина, из ее головы текла кровь. Рядом с ней стоял мужчина, голый по пояс и босой, в пижамных штанах, держа в руках ружье. От него исходил сногсшибательный запах алкоголя, а еще — запах бурлящей внутри скрытой злобы. Они это заслужили, они вынудили его это сделать, они свели его с ума, они его никогда в покое не оставят.
— Должен сделать это, должен покончить с этим! — выкрикнул мужчина, обращаясь к невидимому собеседнику. Посмотрел на Ройбена затуманенными глазами, но непонятно, видел ли он хоть что-то. Дрожа и плача, взвел курок ружья.
Ройбен беззвучно подошел к нему, вырвал из его руки ружье и схватил его за толстую скользкую шею. Сдавливал, пока не сломал дыхательное горло. Сжал еще сильнее, услышал, как хрустнул, ломаясь, позвоночник.
Мужчина мешком упал на пол.
Ройбен положил ружье на туалетный столик.
На зеркале в позолоченной раме над столиком он увидел неразборчивую предсмертную записку, написанную губной помадой. Слова было не разобрать.
Он быстро прошел по узкому коридору дома, уловив запах детей. Сладчайший, приятнейших запах. Его ноги беззвучно ступали по полу из твердого дерева. Ройбен услышал за дверь детский шепот.
Медленно открыл дверь. Маленькая девочка лежала на кровати, сжавшись в комочек, в ночнушке, подтянув колени к груди. Рядом с ней на карачках стоял малыш, мальчик лет трех, светловолосый.
Девочка увидела Ройбена, и ее глаза расширились.
— Человек-волк, — сказала она, улыбаясь во весь рот.
Ройбен кивнул.
— Когда я уйду, останетесь в комнате, — тихо сказал он. — Дождетесь, когда приедет полиция, слышишь? Не выходи в коридор. Ждите здесь.
— Папа хочет убить нас, — тихо, но очень твердо сказала девочка. — Я слышала, как он сказал маме. Он собирается убить меня и Трэйси.
— Уже нет, не сможет, — ответил Ройбен. Протянул руку и коснулся голов обоих детей.
— Ты добрый волк, — сказала девочка.
Ройбен снова кивнул.
— Сделаешь так, как я сказал.
Вернувшись той же дорогой, как вошел, он набрал на прикроватном телефоне 911.