Война – это пир огня и крови, как раз то, что по нраву богам. От мести и войны всегда страдают невинные, но раз боги допускают и благословляют месть и войну, следовательно, невиновных нет. Синхелмский тив лично не приказывал повесить ролфийку, однако он и не помешал своему коллеге это сделать. И раз невозможно дотянуться до желтоглазого ублюдка Удаза – о, вот и вспомнилось его имя! – пусть расплачивается другой ублюдок. Тоже желтоглазый.
Она быстро обшарила скрючившегося на полу тива, но ничего полезного не нашла: ни золота, ни ключей. Терять время дальше не имело смысла, а вот поживиться трофеями… Ролфи окинула скептическим взглядом караульную. Арсенал изобилием не радовал – пожалуй, мушкет был тут единственной единицей оружия, достойной быть изъятой в качестве трофея. И то в основном потому, что на длинном штыке будет удобно потом что-нибудь зажарить. Впрочем, Грэйн деловито нагрузила подвернувшийся мешок (патронных сумок тут у них не водилось, не армия же все-таки) стопкой каких-то бумажек – пригодятся для сворачивания патронов, мешочком с пулями и парочкой пороховниц, а заодно прихватила и немного ветоши и масла, чтоб потом на досуге как следует почистить оружие. Сняла с мушкета штык и заткнула его сзади за пояс, а само ружье повесила через плечо. После чего откупорила маленький бочонок с порохом и насыпала тонкую черную «дорожку» от ларей до порога. Пришла пора как следует осветить эту ночь. Грэйн ухмыльнулась, аккуратно сняла со стола свечку и подожгла конец «дорожки». После чего плотно притворила за собой дверь – и опрометью рванула к темной громаде диллайнского храма, не забыв, впрочем, прихватить с собой благословенный бочонок. Деревянная совиная молельня, полная ткани, перьев, благовонных масел, бумаги и воска, тоже должна неплохо заняться!
Импровизированный «запал» в караулке еще не успел догореть, а ролфи уже проделала примерно ту же операцию с резными дверьми храма, с той лишь разницей, что вламываться в молельню она не стала, ограничилась выбиванием стекла, чтоб забросить внутрь ополовиненный бочонок. Вот и мушкет пригодился! Кремневый замок щелкнул и выбил сноп искр, порох вспыхнул, Грэйн отскочила, опалив себе брови. Теперь конюшня! Сено, солома… тоже хорошо будет гореть!
За спиной у ролфи громыхнуло. Ага, это в караулке! Еще один глухой хлопок – а это уже бочонок! Из разбитого окна и из-под двери молельни потянуло дымком, а караулка уже вовсю горела. В окнах тивского дома замельтешили тени, кто-то забегал, закричал… Грэйн оскалилась. Пожар в курятнике – что может быть слаще? Дух разрушения овладел ролфи окончательно, вымыв из сознания солено-пряной волной последние остатки тонкой пленки цивилизованности. Конюшню поджигала уже не эрна Кэдвен. Волчица из своры Оддэйна, прокопченная в дыму и опаленная пламенем, бешено хохотала на пожарище. У нее не было имени, ничего не было – только запах крови и дыма, застивший все…
Они выбегали из дома заполошно мечущейся стайкой – какие-то женщины, пара слуг, парень в кафтане стражника. Голодная волчица в облике Грэйн разочарованно зарычала – желтоглазого не было! А эти… оставить их Локке! Пусть преданная и покинутая мать диллайн решает, что уготовано ее детям – прийти ли в ее объятия или выскользнуть… на этот раз. Грэйн моргнула – и вернулась в себя. Бешенство схлынуло, удовлетворенное. В городке зазвонил пожарный набат. Пора заканчивать.
Дочь Морайг сделала, что хотела, и отомстила, кому смогла. И довольно с них! Ветер подхватит искры и погонит пожар к ближним домам, если Локка того пожелает, а уж там… Как бы то ни было, но в ближайшее время синхелмцам будет не до поисков и облав.
Ролфи не отказала себе уже в чисто рассудочном, хоть и рискованном, удовольствии – выскочила чуть ли не в центр двора и приветствовала совиных охвостков торжествующим рычанием. Пусть хорошенько рассмотрят ту, что вернулась из-за порога смерти ради огненной мести. Пусть испугаются навсегда. И запомнят, как следует запомнят, что ролфи никогда и никому ничего не прощают.
А потом метнулась во все еще темный закуток между двумя пристройками, в два прыжка преодолела забор – и была такова.
Был ли Эйккен эрн-Янэмарэйн и при жизни болтлив, об этом можно только догадываться, но после нескольких столетий неупокоенности в посмертии он не желал молчать принципиально. И пока собирались трофеи…
«Пока ты мародерствовала на трупах, змея-стервятница...»
«Пока я делала все, чтобы нам с эрной Кэдвен не сдохнуть по дороге к побережью», – в который раз поправила насмехающегося призрака Джона.
Словом, дух предка отравлял графине Янамари скромные радости мародерства. С точки зрения шуриа, ничего постыдного в ее поступке не имелось. Врагов она убила своей рукой, все их имущество по законам войны принадлежало ей, а мертвым деньги, табак и огниво не нужны. Покойники вообще весьма непритязательны и довольствуются малым – достойным погребением в традициях своей веры.
«А эти, – дед кивнул на мертвецов и опасливо спросил: – Эти-то за нами случайно не увяжутся?»
«Не должны».
За «своих» стражей Джона не переживала. Если забыть о месте их службы, а судить лишь по внешности, то эти двое только на четверть диллайн, а значит, как все остальные синтафцы-полукровки, они исповедовали веру в Предвечного. Скоро их тела подберут, должным образом омоют, прочитают молитвы-заклинания, и, когда настанет срок, души несостоявшихся палачей скользнут в ладони Предвечного.
Но смотреть, как духи выйдут из тел, Джоне не хотелось. Не слишком приятное зрелище. Даже для шуриа. Тем более для шуриа.
Поэтому, подвязав повыше подол платья и спрятав глубже в патронную сумку военную добычу, она пошла в том направлении, которое указала эрна Кэдвен. Призрак безропотно полетел следом.
«Может, все-таки присмотришь за ролфийкой?»
«Я за тобой присмотрю, – гораздо миролюбивее ответил дед-прадед. – Скоро рассвет. А ты совсем одна…»
Намеки Джойана понимала. Скоро рассвет, а вместе с ним и Порог, который еще предстоит перешагнуть, чтобы проснуться в новом дне живой. И никогда не знаешь, насколько высок он окажется. Донджета – хорошо, но совсем не гарантия.
Джона давно уже привыкла к пьянящему чувству неизвестности, но каждый раз миг прощания выходил таким болезненно-сладостным. И ночной воздух, и прохладный ветер, и прелый запах прошлогодних листьев, и любой камушек или веточка под ногами – как же они прекрасны. Они могут стать последним, что видит и чувствует шуриа, и они лучшее, что у нее сейчас есть.
«Ты похожа на ребенка, насобиравшего ярких камушков на морском берегу. Они блестят и кажутся ему сокровищами, а ведь на самом деле они всего лишь галька».
Великие Духи! Неужели он сожалеет?
«И что из того? Пока они, мокрые и блестящие, отражаются в глазах ребенка – они и есть сокровища. Дитя видит красоту, не станет его, исчезнет и сама красота».
Но кое в чем предок прав. Острейшее предчувствие скорой потери заставляет шуриа восхищаться каждым вздохом, трепетать от восторга, но каким же серым и беспросветным кажется мир потом, поутру. Хоть волком вой от тоски. Но человек такая крепкая скотина, он привыкает ко всему, хоть к галерному веслу, хоть к внезапной смерти.
Проклятие… Понимай как угодно, но разве в самом слове не сокрыт его смысл? Разве проклинающий своими словами не прокладывает жертве дорогу в беспросветную тьму, из которой нет выхода? Разве оно не суровая клятва, данная однажды и неукоснительно соблюдаемая всеми – богами, людьми, духами? И если клятвы могут быть расторгнуты лишь с согласия всех сторон, то… Додумывать дальше леди Янамари не решилась.
Собственно, марш через ночной лес не прошел для Джоны даром: боты промокли насквозь, чулки порвались, и вся затея с бегством на Ролэнси в компании с бешеной ролфи уже не казалась удачной идеей. Пять сребрушек, найденных в карманах покойников, погоды беглянкам не сделают. Придется выкручиваться.
К тому же не следует забывать о последствиях пожара, учиняемого эрной в Синхелме. Ох, зря она не отговорила ролфийку от смертоубийства, очень зря. Впрочем, разве бешеная способна прислушаться к голосу проклятой?
Для того чтобы хоть как-то умиротворить эрну Кэдвен, Джона взяла с собой кисет одного из убиенных. Девушка покурит, успокоит нервы, а там, глядишь, и подобреет настолько, чтобы внимать голосу разума. Право же, нет нужды тешить себя иллюзиями, будто героическое спасение из петли перевесит в глазах ролфи удар камнем по затылку.
«И про свой змеиный хвост ты тоже еще наслушаешься вдоволь».
Вот! И про змеиный хвост, и про змеиные замашки, и про всякие гадости, на которые горазды шуриа… Сейчас бы юркнуть под большой камень и затаиться. Чтобы сберечь этот самый, столь часто поминаемый хвост.
Джона устала, она шла почти всю ночь, ни разу не присев. А если учесть, что еще сутки назад она была полностью обездвижена ролфийскими рунами, то вряд ли стоило ждать от хрупкой маленькой женщины подвигов. Примерно так подумала леди Янамари и стала искать местечко для отдыха.
Единственная сухая кочка во всем Синхелмском лесу нашлась под старой кривой сосной, где толстым слоем лежали рыжие старые иголки. Запах хвои стал последним, что почувствовала Джойана, проваливаясь в забытье Порога. Она капелькой масла скатилась по гладкой стенке исполинского сосуда и канула безвозвратно в темноту. Исчезла, потерялась, растаяла, и пока Ночь пробовала ее на вкус, не существовала ни в этом мире, ни в любом ином.
Джоне снился маленький мальчик. То ли Рамман в детстве, то ли Идгард сейчас, не разобрать. Мальчик запускал кораблик, сделанный из кусочка коры и тоненькой палочки вместо мачты. Длинные русые локоны ниспадали ему на плечи и почти касались темно-зеленой воды. Арджин, текущая через «Жасминовую Долину», такая и есть – медленная и волшебная, словно послеобеденный сон младенца. Замшелые камни мостиков и заросли камышей, ночные песни лягушек и тихий всплеск рыбьего хвоста, расколотый молнией надвое дуб-великан – прекрасное место, чтобы провести детство.