– С восемью десятками отменных пушек на борту, – нежным грудным голосом уточнила Вигдэйн, вернувшись к расчесыванию волос своего супруга и повелителя. На очереди была левая, «Морайгова» коса, но, верно, жены Вилдайра заранее обсудили очередность своих священных обязанностей, так что «морскую» княгиню с гребнем подменила «огненная».
– Вот именно, – Мэрсейл подтвердила ее слова рубленым кивком. – Вот когда один год диллайнских молений будет равен одному фрегату, тогда я, может быть, и решу испугаться. Не раньше. Не беспокойся о магии, Рэналд, она ничего не стоит в море. Даже талант капитана, скорость и количество пушек ничего не стоят против воли Морайг. Но коль скоро дело дойдет до столкновения, я поставила бы на твоего капера и наш эскорт, если они все-таки не разминутся, против синтафских сторожевиков.
– Тогда остается только ждать, – Конри глянул на князя.
– Принеси жертвы, – спокойно посоветовал тот. – Я уже принес. Может быть, поможет.
– Мой князь… – лорд-секретарь покосился на обеих жен Вилдайра, но все-таки решил спросить: – Позвольте все-таки вопрос. Касательно леди-шуриа.
– Валяй, – благосклонно кивнул Вилдайр.
– Вы так и не определили для меня очередность задач, милорд. Кто или что важнее – остров Тэлэйт или жизнь леди Янамари? Если, к примеру, эрна Кэдвен не сможет уберечь ее… не от пули, но от болезни, или шторма, или Проклятия Сигрейн, в конце концов?
– Рэналд, – Священный Князь мягко улыбнулся, – они равно важны. Остров и графиня. Тэлэйт и шуриа. Одно связано с другим, и я желаю получить и то и другое. По отдельности они гораздо менее ценны, чтоб ты знал. Если эрна Кэдвен не убережет леди Янамари и посмеет вернуться, ты, конечно же, можешь ее расстрелять, но учти – в том случае, если в результате нашей авантюры графиня погибнет, я повешу тебя. Так что отдавать нашу Гончую под трибунал будет уже твой преемник. Что? Ты удивлен? Или мне следовало предупредить тебя, что от успеха этой операции зависит не только шкура дочки Сэйварда, но и твоя?
– Нет, мой князь. Я не удивлен.
– Для шефа моей Канцелярии ты слишком неумело врешь, Рэналд, – Вилдайр показал зубы. – Исправляйся, пока еще есть время. Так. Мэрсейл, что с погодой к северу от Конрэнта?
– Без перемен, Вилдайр. И если ты все еще планируешь отбыть к флоту на Конрэнт, терпи. Попытка покинуть залив Мэрддин в ближайшие три дня будет очень неразумной. Ты даже до внешнего рейда не доберешься, разве что вплавь, загребая по-собачьи.
– Хорошо. Конри, ты слышал. У тебя есть три дня, чтоб подготовить все текущие дела к передаче вероятному преемнику. Насколько я помню, у тебя их целых четверо на выбор. Завтра с утра выбери одного и представь кандидатуру, я рассмотрю. Ты отправляешься со мной. Проливы, Тэлэйт, северяне, конфедераты, высокие волны и трепет парусов над головой… Что еще нужно для счастья посвященному Морайг? Пора бы тебе растрясти жирок, лорд-секретарь. Заодно и к месту событий поближе окажешься, не придется терзать себя бессмысленным ожиданием. А теперь ступай. Жду тебя вместе с утренней кадфой и свежим номером «Голоса Эйнсли» под мышкой.
– Мой князь, – лорд-секретарь послушно набросил так и не успевшую просохнуть шинель. – Княгини.
– Принеси жертвы, Конри, – повторила совет супруга эрна Вигдэйн.
– И помяни своего приятеля Сэйварда возжиганием наконец-то, – добавила эрна Мэрсейл. – Нечего тут стесняться. Кто узнает, кроме тебя, него и Морайг?
– Непременно, мои княгини, непременно. Так и сделаю, – почтительно пятясь, он поклонился и открыл дверь спиной. И лишь когда между ним и священным семейством оказалась не одна дверь, а несколько, а в лицо ударило дождем и ветром, позволил себе тихо, но очень грязно выругаться. Вот она, обратная сторона пресловутой «всесильности». Впрочем, если кто-то и обольщался насчет влияния лорда Конри на Вилдайра Эмриса, то только не сам лорд-секретарь. Священный Князь проштрафившимися шефами своей «канцелярии» закусывал без особенных сожалений. Рэналд всегда об этом помнил, но… Видят боги, это же все равно ничего не меняло.
Джойана Алэйа Янамари
Жаль, нет у людей крыльев, и что бы там ни говорили про диллайн, чьими оберегающими духами всегда считались совы, но и они способны оторваться от земли лишь в снах своих. Закат выдался кровавым, а потом небо затянуло тучами и на землю пала непроглядная тьма. А выше облаков, должно быть, тишина, и тусклый свет убывающей Шиларджи застит отблеск серпика Хелы. Дилах же отвернула свой свирепый лик от смертных земель и освещает сейчас тропы мертвых.
Джона складывала шалашиком веточки, готовясь совершить ритуальное возжигание, а дух ее буйного и неправедного предка-ролфи сидел на корточках напротив. Он терпеливо ждал, безмолствуя и созерцая каждое движение рук наследницы. Молчала и Джойана. Они и так наговорили друг другу достаточно, в общем-то. И хорошего, и плохого. Нельзя сказать, чтобы Джона сумела полюбить Эйккена, как родича и пращура. Или научилась его понимать. Для этого не хватит и целого столетия совместной жизни. Он убивал шуриа, топил их и жег заживо – и считал себя правым. Но эрн Янэмарэйн пошел против своих же сородичей, когда взял в жены девушку-шуриа. И умудрился так насолить всем, что по нему ни разу не зажгли «родительскую» свечу.
Капелька крови Безумного Эйккена молила о прощении, память шуриа взывала к мести, и к чьему голосу прислушаться, Джона так до последнего момента и не решила.
«Если ты не можешь простить, если не найдешь в себе сил пожелать для меня короткой дороги к Отцу Дружин, то даже не пробуй, – сказал призрак и невесомо накрыл своими ладонями руки Джоны. – И я не обижусь».
Врать и притворяться смысла не имело никакого. Не здесь и не сейчас.
«Ты надоел мне, я устала от тебя, Эйккен. Я хочу, чтобы ты ушел. И… я почти уверена, что буду скучать по тебе. Что прикажешь теперь делать?»
Несколько долгих мучительных минут глаза в глаза. Ночь откровений, она не только для смертных и прóклятых, она и для мертвых и всеми забытых одинакова: хочешь, чтобы услышали, – не молчи. И заживо сожженный когда-то эрн заговорил. Прерывающимся шепотом, задыхаясь и подыскивая нужные слова:
«Я бы остался, как остался тогда… Я ведь хотел найти ее, хотел спросить… А ты – шуриа, и тебя даже зовут так же. Ты другая, но… веришь, Джони, я бы остался… Повинился бы… служил бы тебе, как пес цепной… Искупил бы… постарался… Я так думал. И вдруг увидел… когда эрна Кэдвен сказала про «родительский» огонь… я впервые увидел отблеск. Согласись, ведь негоже душам бродить бесприютными? Если у живых людей должен быть дом, то и у душ – хоть какой-то приют… В самом конце пути».
Разве не прав эрн Янэмарэйн? Разве хотела бы она, чтобы так же скитался Бранд – одинокий и никому не нужный? Он ведь разным был – ласковым и беспощадным, жестоким и милосердным, упрямым и покорным. Все люди разные, все люди особенные, одинаковых нет, и в каждом есть что-то такое… Душа, наверное. И как поделена власть между уголовными и гражданскими судами, так живым не дано судить мертвых. Пусть Оддэйн решает, достоин ли Эйккен Янэмарэйн встать в строй его Дружин, пусть прощает или карает за любовь к шуриа. А кто такая Джойана Алэйа Янамари на этом суде? Никто.
Огонек занялся на диво быстро, словно только и дожидался, когда в душе Джоны утихнет буря.
– Иди, Эйккен, иди к Отцу, – сказала она. – Узри след его Своры и присоединись к ней как равный. И пусть в твоей душе будет мир. Я так хочу.
Никому не дано видеть Путь Ролфи через нездешнюю ледяную равнину. Никому, кроме шуриа. А похож он на золотистую дорожку света на снегу, какая бывает от зажженной в окне лампады. Едва уловима глазом, чуть заметна, и все равно нет лучше знака, что где-то тебя кто-то ждет. И дождется.
Призрак степенно поправил перевязь своего меча, расправил плечи… Но прежде чем сделать первый шаг, помедлил, решаясь спросить о чем-то важном.
«Скажи мне, Джони… Иначе я никогда не узнаю. Скажи мне, она любила меня?»
Наверное, он заслужил… А если и не заслужил, то пусть это будет подарком.
– Шуриа никогда не рожают детей нелюбимым, Эйккен. Она тебя любила, так и знай.
«Спасибо, Джони. Прощай».
Грэйн эрн-Кэдвен
Вызванная внезапной сытостью эйфория, безмятежные сплетни у костерка об облеченных властью мужчинах и глубокий сон без сновидений – что может быть прекраснее в долгом утомительном походе? Душа и тело, истомленные бегством по лесам и полям имперских провинций, жаждали передышки, хоть коротенькой, хоть на несколько сумрачных предутренних часов… И получили. Но, конечно же, желудочный разврат, фривольные разговорчики и вызванная отдыхом общая расслабленность и умиротворенность не могли не выйти беглянкам боком.
Украденная овца оказалась настоящей свиньей в том смысле, что очень быстро закончилась. А вновь голодать после краткого периода насыщения… непросто это было, в общем. Совсем непросто. Тем более для Грэйн. А повторения овечьей охоты пока не предвиделось. Тут бы самим ноги унести, уже не до овцекрадства…
Наверное, им все-таки неоправданно повезло. Случайность, а может – воля богов, а скорее – обострившийся с голодухи нюх или то самое чутье на ловушки, что просыпается в каждом беглеце, который уже слышит, как заходятся в звонком лае за спиной настигающие гончие и щелкают взводимые курки ружей охотников. Или все было еще проще – не кончись в одно далеко не прекрасное утро у ролфи табак, не почуяла бы озверевшая Грэйн характерный запах дыма чуть ли не за лайг. И тогда продрогшие и промокшие беглянки непременно сунулись бы на дорогу, успокоенные привычной безопасностью ночных проселков империи – и попали бы прямиком в радушные объятия полицейских, а может, и ополченцев из цепи облавы.
Потому ролфийка лежала сейчас в придорожной канаве, сквозь редкие кустики наблюдала за «охотниками» на той стороне и предавалась отчаянию, пока шуриа не видит. Выхода эрна Кэдвен пока не находила, а демонстрировать свой страх и досаду спутнице не собиралась.