А самая главная из них – на что жить.
Мама призналась мне в наш вечер откровений, что в ту новогоднюю ночь ей вдруг стало абсолютно безразлично, что будет с ней и с малышом. Жить не хотелось. Умирать, впрочем, тоже.
Не хотелось ничего.
Веселые крики празднующих за стеной и сверху мешали расползающейся, словно плесень, апатии, и она погнала себя вон, на улицу, подальше от раздражающего веселья.
Но и на улице было не лучше, веселье сверкало фейерверками и там. Какие-то люди тормошили Ларису, предлагали выпить с ними шампанского, прыгали, орали, размахивали бенгальскими огнями, намотали на девушку несколько гирлянд.
И Лариса торопливо зашагала в сторону Битцевского парка, надеясь хоть там избавиться от навязчивого веселья.
И ей это почти удалось. Она шла все дальше и дальше, шум новогодней ночи постепенно затих за спиной, вокруг не было никого и ничего, кроме укутанных в снег деревьев и кустов. А эти ребята молчаливы по определению, могут только на ветер шуршливо ругаться. Но ветра не было.
Ноги постепенно начали подмерзать, мороз пробрался и под разлетаистую бабулину каракулевую шубейку. Конечно, новенькая, всего год отношенная дубленка грела бы Ларису гораздо лучше, но дубленка, увы, не сходилась на огромном животе.
Почувствовав, что начинает замерзать, девушка решила вернуться домой. И вдруг обнаружилось, что сделать это будет довольно сложно: она заблудилась. Вокруг безразлично сопел под снежным покрывалом лес.
«Ну и ладно, ну и пусть, так даже лучше».
Мама мне призналась, что ей до сих пор стыдно за эти мысли. Сдаваться нельзя, никогда, нужно бороться до последнего.
Но тогда… тогда она просто смела с пенька снег, села, закрыла глаза, стало тепло и уютно, холод отступил, и только я внутри мешала ей уснуть, возмущенно пинаясь.
Но постепенно и я смирилась. Стало тихо. Спокойно. Безразлично. Только появившаяся непонятно откуда бабушка Клава что-то беззвучно кричала, пытаясь прорваться к внучке сквозь невидимую преграду.
А потом вдруг чьи-то сильные руки схватили Ларису за плечи, встряхнули раз, другой, затем мужской голос охнул и заорал:
– Ты что, соплячка, совсем с ума сошла! О себе не думаешь – о ребенке подумала бы! Ты что творишь, а?! Ты зачем сюда приперлась?!
– Отстаньте, – вяло отбивалась Лариса. – Отпустите меня!
– Нет уж, дурища, никуда я тебя не отпущу!
И ведь не отпустил. Вот уже больше двадцати семи лет не отпускает.
Николай Павлович Ярцев, уволенный в запас по ранению офицер, которому на момент встречи исполнилось тридцать лет, в тот год овдовел, его жена, Наташа, умерла от рака, оставив трехлетнего сынишку Олежку.
Малыш очень скучал без мамы, плакал, тем более что его приходилось оставлять на пятидневке в детском саду – ни бабушек, ни дедушек не было. И Николай решил купить сыну собаку. Так в доме появился голенастый щенок боксера, названный Эриком. Добрый, но ужасно бестолковый.
В ту новогоднюю ночь Эрик испугался грохота петард, вырвал поводок из рук и убежал в Битцевский парк. Ярцев пошел его искать и нашел почти замерзшую девушку. А потом на ругань хозяина подтянулся и пес.
Мобильных тогда не было, вызвать «Скорую» не получалось, и Николай, подхватив неожиданную находку на руки, бегом помчался к выходу из парка. Потом с трудом уговорил какого-то мужичка на «Жигулях» отвезти их в больницу. Их – это еще и замерзший Эрик в придачу.
ГЛАВА 13
Лариса подхватила сильнейшее воспаление легких, три дня подряд прометалась в бреду, сгорая от жара, и врачи всерьез опасались за жизнь ребенка. Не будь состояние пациентки столь тяжелым, они рискнули бы сделать кесарево сечение. А так…
Посоветоваться с кем-то из родственников больной не было возможности, поскольку даже имени поступившей в новогоднюю ночь девушки узнать поначалу не удалось.
Привезший ее мужчина тоже ничем помочь не мог – нашел бедняжку в Битцевском парке, почти замерзшую, пока вез в больницу, она потеряла сознание, испугался, думал, вообще не довезет.
Поэтому записали пациентку на его фамилию – Ярцева.
И тем самым, наверное, предопределили нашу с мамой судьбу.
Николай приходил в больницу каждый день, искренне переживая за свою находку. Он даже толком не рассмотрел девушку, запомнил только, что она совсем молоденькая, почти девчонка. И вряд ли она забралась в новогоднюю ночь в самую глушь Битцевского парка на радостях.
Прогнозы врачей поначалу были весьма пессимистичными – в лучшем случае удастся выходить мать, ребенок обречен.
Но я с этим категорически не соглашалась, зря, что ли, мамуля таскала меня целых девять месяцев, ласково разговаривала со мной, рассказывала, как нам будет хорошо вместе, как она меня ждет – и вдруг умереть, не родившись?!
Дудки. И тромбоны. И весь духовой оркестр вам в ухо.
В общем, как только врачам удалось сбить мамину температуру до приемлемой и она пришла в себя, я решила, что уже можно. Очень надоело питаться антибиотиками, знаете ли, невкусные они и плесенью пахнут.
И вечером шестого января я запросилась на волю. Да так настойчиво, что ослабевший мамин организм не смог оказать достойного сопротивления и покорно сдался на волю победителя. Вернее, победительницы.
Громогласно обругавшей акушеров в полпервого ночи седьмого января.
К этому моменту Лариса уже находилась в больнице под своим настоящим именем. И все врачи, медсестры и нянечки знали, что юную маму с малышкой никто не ждет и встречать ее после выписки некому.
Само собой, об этом сразу рассказали и Николаю, продолжавшему ходить в больницу каждый день.
Он приносил Ларисе соки, фрукты, творожки, зефир – шоколад кормящим мамам нельзя. Но и только, ни писем, ни попыток встретиться – обычная вежливость ответственного человека.
Девушка была до слез растрогана и этим, ведь никто больше ее не навещал.
К выписке Ларису Вяльскую и маленькую Варвару (да, я уже была Варварой, с первой минуты, как мама увидела меня) готовили всем отделением. Врачи, медсестры, санитарки – все сбросились и купили для новорожденной самое необходимое на первое время: пеленки, распашонки, ползунки, теплый меховой комбинезон.
В общем, я готова была к встрече с морозным январем.
А вот мама…
Ларисе было страшно. Страшно выходить в холодный, пустой, одинокий мир, где придется не жить, а выживать. Одной. С малышкой на руках.
Здесь, в больнице, ей не приходилось думать о еде, о платежах за квартиру, о том, где взять денег на завтра, – ее кормили, поили, лечили, оздоравливали, чистенькую запеленутую дочку приносили и уносили.
Но – их и так продержали в больнице почти месяц, максимально оттягивая выписку по порой надуманным причинам. Нельзя же злоупотреблять добрым отношением к себе вечно!
В общем, тридцать первого января Лариса тепло распрощалась со ставшими родными врачами, сестричками и нянечками, подхватила на руки мирно сопящего медвежонка в меховом комбинезончике и растерянно посмотрела на огромную сумку с приданым для дочки.
– М-да, – почесал затылок лечащий врач Ларисы Петр Сергеевич, – я ведь чувствовал – что-то мы упустили! Как же ты все это потащишь, деточка?
– Ничего, – смущенно улыбнулась Лариса, – справлюсь как-нибудь.
– А как-нибудь не надо, – проворчал Петр Сергеевич, – на улице, между прочим, скользко. Я сейчас такси вызову.
– Ой, не надо! – испугалась девушка.
– Не волнуйся, я расплачусь с водителем заранее. Он тебе и сумку поможет до квартиры донести.
– Но…
– Ларисочка, – баба Даша, нянечка из их отделения, подергала Ларису за рукав шубы, – ты глянь. Это, кажется, к тебе.
– Ко мне? Кто?
– А вон, смотри. Он сюда каждый день приходил, передачки приносил. Спаситель твой. А ничего мужичок, славный. И парнишка с ним симпатичный какой!
Лариса медленно повернулась – через холл больницы к ним торопливо шли невысокий крепкий мужчина, лицо которого показалось девушке смутно знакомым, и маленький мальчик лет трех-четырех в смешной шубке, подпоясанной солдатским ремнем.
Мальчик крепко сжимал в руках букет цветов.
Когда осталось пройти не больше пяти метров, малыш вдруг остановился, с минуту исподлобья внимательно всматривался в лицо Ларисы, потом сорвался с места и, смешно топая крохотными валенками, подбежал к ней вплотную и протянул букет:
– Вот. Это тебе.
– Мне? Но за что?
– За сестричку.
– За кого?! – почему-то вдруг стало плохо видно, словно сквозь пелену.
– Ну, у тебя на руках которая. Папа сказал, что тебя так долго с нами не было потому, что ты сестричку рожала. Мамочка! – Подбородок малыша задрожал, из широко распахнутых карих глаз горохом посыпались слезы. – Ты больше не уходи так надолго, ладно?! Я буду послушным, буду есть манную кашу даже с комочками, вот хоть целую кастру… каструю съем, только не уходи!
Он прижался лицом к шубе Ларисы и горько заплакал.
– Что… – Девушка беспомощно подняла глаза на приблизившегося мужчину. – Что все это значит?
– То и значит, Лариса Дмитриевна, – твердо произнес он. – Ты – наша мама. Дай-ка мне дочку, хоть познакомлюсь с красавицей. А ты пока Олежку успокой.
Мама мне потом говорила, что в этот момент полюбила Николая раз и навсегда. Этот, пусть не очень красивый, но такой надежный, такой сильный и, как потом оказалось, очень добрый, нежный и заботливый мужчина в одно мгновение вернул ей семью, прогнал прочь безысходность, подарил счастье.
А еще – стал настоящим отцом ее дочери. Ну а Лариса, конечно же, всем сердцем полюбила маленького Олежку, заменив ему маму.
Вот так мы с мамой и стали Ярцевыми.
Жили мы в просторной трехкомнатной квартире моей прабабушки Клавы, где когда-то родилась и выросла мама. Двушку папы Коли сдавали, со временем туда должен был переехать Олег.
Скрывать от нас с братом, что мы не родные, родители не стали – все равно нашлись бы «доброжелатели» среди маминых соседей или папиных знакомых, поспешившие сообщить мне или Олежке правду. И переезд ничего не дал бы – гарантии, что не встретишь кого-то из прошлой жизни, нет.