Но этого письма она не получила. Далеко не все его письма к ней приходили. Письма за границу тогда внимательно кем следует прочитывались, при этом строго отслеживалось, что бы в них не было того, что не положено. Сегодня это кажется невероятным, но людей, по долгу службы определявших, что именно не положено, и за этим следящих, было так много, что без их внимания в огромной стране не оставался никто, даже никому не известный студент.
Не получив ответа на столь решительное и деловое послание, больше Рыжук ей не писал.
Да и не до этого было, так как вскоре он женился, опять же «на слабо» и «из принципа» – чтобы стать первым «женатиком» из друзей. И еще, чтобы доказать что-то одному ему понятное – нет, не Ленке даже, а своей… будущей теще, которая, которая отчаянно свадьбе сопротивлялась, и вообще всему сопротивлялась, потому что была в ужасе от того, что ее примерная дочь связалась с таким оболтусом.
Женился он, понятно, не на Ленке. Она тогда ему уже была не нужна. Его уже совсем понесло и закрутило.
Глава девятаяВЕРНУТЬ КОРОЛЕВУ?
Рано утром к Рыжюкасу заскочил брат.
За окном, прямо перед домом, точнее, нависая над самым домом, грохотала стройка. Собственно, стройка уже заканчивалась: высотное, темного стекла здание, первый в Вильнюсе офисный небоскреб, выросло там, где были соседские сараи. Так что грохотала уже не стройка, а уборка. Башенный кран легко, как спички, поднимал в воздух балки, панели, поддоны с мусором и кирпичом. Все это погружалось на самосвалы, они, взревев, уезжали…
Маленький серый домишко у подножья столь неуместной в тихих дворах громадины, холодно смотрящей на него сотнями уже вымытых стекол, похож был на мышонка, готового юркнуть прочь от этого грохота, рева и суеты.
В окно Рыжюкас увидел, как брат пересекает строительную площадку, как он, уж слишком ретиво для своего почтенного возраста, идет по деревянным мосткам, подавшись телом вперед, по-бычьи склонив голову. Цельно шел, крупно – не зайти, а именно заскочить, он всегда так ходил, будто спускался с трибуны, ожидая оваций.
Стальные они, что ли, эти люди? Чтобы так лихо «заскакивать» – через шесть десятилетий после войны, которую они тоже оттопали не слабо. Недаром открытый и всегда загорелый лоб брата украшали три маленьких рубчика, аккуратные, как ямки от прививки, – три тяжелых осколочных ранения: девять месяцев провалялся без сознания, сам генерал Бурденко оперировал. Считали безнадежно, но залатали, залечили, беспокоит только перед ненастьем…
Так идут, чтобы заскочить и расставить точки.
Рыжюкас про себя усмехнулся: чего ему не хватает, так это человека, который расставил бы точки.
Интересно, подумал он, откуда брат узнал, что я здесь? Кажется, я никого не встречал, хотя это невероятно: не встретить никого в этом городе, где все на виду… Он поспешно достал из стола портативную печатную машинку «Консул». Ею много лет никто не пользовался, лента пересохла, каретка запылилась, но солидности машинка добавляла.
– Тебя разыскивает какая-то взбалмошная девица, – сказал ему брат прямо с порога. – Она нашла мой номер по справочной. И долго допытывалась, кто я такой… Сегодня ночью она приезжает, кажется, из Калининграда. Просила тебя обязательно ее встретить… Почему у вас не работает телефон?
Рыжюкас подошел к аппарату и снял трубку. Она молчала. Вчера около дома строители рыли канаву. Видимо, порвали кабель…
– Что это у тебя еще за новая история? – поинтересовался брат. – Не дождавшись ответа, спросил: – Когда-нибудь кончится твоя жеребятина? – Тут же спохватился: – Работаешь? Ну-ну, не буду тебя отрывать…
Похоже, расчет оказался верным: пишущая машинка произвела на него впечатление. Как на человека, у которого всяк работающий неприкосновенен. Уж он-то знает, что это такое, когда перебивают мысль.
– Письмо черкануть вам всем теперь некогда… – ворчливо сказал брат. – Читать письма – и то некогда, какое там писать… Хоть бы звонил… Или ты на этот раз уже «совсем насовсем»?
Он имел в виду его прошлый приезд в Вильнюс.
Вспомнив к шестидесяти годам про завещание отца, Рыжюкас вознамерился прожить оставшиеся четверть века счастливо.
Что для него счастье, он теперь знал: это возможность каждый вечер прочитывать вслух написанное за день.
Спокойно оглянуться на прожитое и обо всем что знает написать по хорошей книге или хотя бы рассказу – про подобное намерение он в юности вычитал у Хемингуэя.
Только тогда он еще ничего не знал, поэтому и взялся описывать свою первую любовь, полагая, что это всем интересно и дело лишь в том, как написать… Но прошла жизнь, кое-что узналось, появился навык связно излагать. Правда, «по хорошей книге» написать уже не успеешь, тут хотя бы одну…
Но, чтобы надолго оторваться от текучки, ему нужны были деньги, причем немалые. У него всегда была семья. И куча любовниц, и уйма обязательств. И потребность шикануть, не ограничивать себя ни в чем. Всегда неплохо зарабатывая, все-таки он был барин…
Однажды он сел и подсчитал, сколько ему нужно для того, чтобы обеспечить себе безбедное существование, вместе с возможностью спокойно творить хоть до конца дней. И придумал, как это сделать.
За этим он прошлый раз и приехал в Вильнюс, в котором «буйной плесенью» уже расцветал капитализм. Выходило все складно: уехал вроде бы за границу, а вместе с тем – вернулся домой, на родину, в город детства.
В жизни Рыжюкас многому научился и теперь, собрав весь свой опыт и «в последний раз» отложив на время литературные упражнения, начал игру в бизнес. Буквально за неделю сочинил «гениальный» и прозрачный, как либретто одноактного балета, бизнес-план, под который довольно легко получил миллионный кредит.
За несколько месяцев он построил частную клинику – специально выбрав такую деятельность, в которой ничего не понимал. Он мечтал ни во что не вмешиваться, жить на проценты. Они с лихвой обеспечивали бы все его потребности, включая возможность заняться наконец любимым делом.
Его друзей такие планы восхищали. Тем более, что, как и всегда, поначалу у него получалось.
Только брат его предостерегал и призывал опомниться, но никакие предостережения в расчет не принимались. Потом оказалось, что брат, как всегда, прав и Рыжюкас в своем бизнес-балете чего-то не учел.
На этот раз он не учел правил, по которым даже безобидные люди начинают жить в период начального накопления капитала. В своей совковой наивности (как и у всех детей развитого социализма) не разглядел «звериного оскала» развивающегося капитализма, хотя всю жизнь со школьной скамьи их пугали его «волчьими законами»…
Как только клиника заработала и доходы таки потекли ручьем, Рыжюкас попробовал сбросить все на партнеров и устраниться, оставшись на своей доле дивидендов. Тем более что во взглядах на ведение дела они разошлись. Но от игрального стола далеко не всегда можно уходить с большим кушем, да еще и с высокомерным выражением лица. Это всех раздражает.
Его бизнес топили как кутенка, а его попросту пыряли ножами. Он еле выполз живым. Пришлось ретироваться восвояси. Побитым и жалким, он вернулся зализывать раны туда, где антисоветские перемены закончились, не успев толком начаться, где все оставалось привычно совковым, и даже зелено-красный государственный флаг злые языки прозвали «закатом над болотом»…
Понятно, что вспоминать об этом сейчас и тем более разговаривать на эту тему со старшим братом ему совсем не хотелось. Да и смешно, когда у шестидесятилетнего юноши объявляется старший брат.
– Это в прошлый раз я приезжал «насовсем», – мрачно сказал Рыжюкас.
Брат хотел изречь что-то язвительное, но только боднул головой воздух и ушел на кухню. Погремел кастрюлями; в последнее время он ничтожно мало ел – новая теория. Он всегда жил в сложной системе своих спартанских теорий. И верил, что этим теориям неукоснительно следует. Он верил даже в то, что именно из-за этой неукоснительности он никогда не болеет. Хотя болел он ничуть не меньше тех, кто не следовал никаким теориям.
Вот и сейчас он незаметно для себя уничтожил обед, приготовленный сестрой на двоих, и большую миску салата из свежих огурцов со сметаной. Целую миску грубой клетчатки. Ему постоянно не хватало грубой клетчатки. Это другая теория, она несколько противоречит первой, что, конечно, не может смутить кадрового военного с тремя звездочками на погонах в два просвета, всегда знавшего, чего он хочет.
Покончив с грубой клетчаткой и старательно вымыв миску, брат отодвинул Рыжюкаса, стоявшего в дверях, и снова прошел в комнату.
Оглядевшись, он сразу все понял.
Как и всякий полковник, решивший расставить точки, он приступил к делу: времени у него было «под обрез». Он ведь заскочил на минутку.
– Что это еще за новый лямур? Мне показалось, что у этой взбалмошной мадам в отношении тебя серьезные намерения…
Рыжюкас молчал.
– А у тебя? – спросил брат.
– У меня всегда одно намерение, ты его знаешь. – Рыжюкас кивнул в сторону стола.
– Ты работаешь, как истеричка, – брат охотно принял новый мяч. – Вы все так работаете. Как истерички. Вместо того, чтобы взять велосипед и махануть километров двадпать-тридпать по асфальту, ты надрываешься, будто в один присест можно что-то сотворить и стать всеми признанным гением. А в шестьдесят забивать «козла» во дворе с пенсионерами. И подсчитывать инфаркты.
Рыжюкас молчал. Не мог же он объяснять старшему брату, сколько ему лет.
– Скажи мне, пожалуйста, – брат перешел к излюбленной теме в их нечастых разговорах, – ну и кому теперь нужна вся эта ваша умная писанина? Неужели не надоело кромсать по живому и соревноваться, кто ловчее и дальше плюнет? Неужели не понятно, как ваше словоблудие далеко от реальной жизни и в какую пропасть оно нас завело?..