– Если человек, к примеру, – он решил свести мысль к простому сравнению, – не любит купаться и не научился плавать, он может и не знать, что он беднее других, что одной радостью в жизни у него меньше… Раньше я всех неумех хотел научить и плавать, и танцевать в постели, но теперь к этому как-то поостыл…
Помолчав, Рыжюкас погладил Маленькую по головке. К слову, в первый и последний раз за все время знакомства.
– Наверное, я слишком постарел…
– Кто? Ты?! Что-то по тебе этого не видно…
– Во всяком случае, больше никого учить я не собираюсь.
– Но меня ведь ты научишь?
– Только чуть-чуть…
Он таки сумел добиться ее оргазма, за эти трое суток «ловко угадав» и выпытав все необходимое признания: никогда не кончала, «ни с одним пацаном», а вот сама с собой, наедине иногда может, хотя и страшно – «как умереть».
Все с ним она и проделала как наедине, когда он ее отвлек, успокоил, приласкал, уговорил, а потом, доведя до исступления, помог достичь результата сначала пальцем, потом языком.
Но что – один раз?! Да и было это лишь в первые три дня, в самом начале…
Слишком мало, чтобы запомнилось, чтобы к этому потом ее потянуло.
И только после Сени он вернулся к этой теме. Когда увидел, что и с сенями ей это ни к чему.
– А знаешь, почему тебе от нас ничего не нужно? – спросил он. – Хотя в поезде тебе, похоже, действительно было клево, как ты тогда говорила… И потом, у сестры – тоже…
Она глянула на него, но уже без прежнего любопытства.
– У тебя нет позитивной памяти…
– Это что – такая болезнь? – спросила она, но не обеспокоено, а раздраженно.
– Это – дикость. Нельзя, чтобы как кошка: отряхнулась – и пошла дальше, все позабыв.
– А что ты мне прикажешь помнить?.. – Она повела плечами. – Что было, то было, прошло…
Она отчаянно все крушила. А он еще упрямился, все еще диктовал, что-то пытался склеить:
– Нужно вспоминать. Ну хотя бы тот единственный раз, когда у нас все получилось и ты так классно кончила… Так вспомни об этом, ложась спать. Представь подробности, только поконкретнее, сладострастнее, побалуй себя пальчиком, попробуй возбудиться на том, что тебя тогда больше всего завело. В этом и фокус – поконкретнее вспомнить. Завестись и захотеть, наконец, повторения…
– Только не с тобой, – сказала она сухо.
– Пусть не со мной, но сейчас ведь речь о тебе. И тут даже не важно с кем… Хотя, как мы уже проходили, ни с кем нельзя быть бесчувственным бревном.
– Никак не пойму, ты любишь меня или другого человека? – Она показала ему свою прилежность. Она усвоила и этот урок. – Если меня, то почему ты все еще хочешь меня переделать?
– Я не переделать, я тебя сохранить хочу, как фотокарточку. Но ее сначала надо проявить.
Но это еще не совсем та запретная тема, которой он избегал касаться.
Ее он затронул уже под самый финал, когда все совсем рушилось. «Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец».
– Ну хоть какие-то «мелочи» у нас могли бы быть, – мрачно сказал он. – Пусть хотя бы легкий массаж…
И налетел на стену.
– А если я не могу?! Понимаешь, я не могу ничего с собой поделать! И не хочу. Ты сам говорил, все проходит, и это прошло. Я не стану себя насиловать…
– Даже если меня это обижает до смерти? И крушит у нас все?
Маленькая зашипела, как прокисший кумыс. Она и всегда закипала при всякой попытке на нее нажать. Никаких обязательств она на себя не принимала. И моментально становилась жестокой. Но сейчас превзошла себя.
– Не дави на меня, – сказала она злобно. – Я не стану тебя облизывать… даже из жалости.
Он побледнел.
– А за бабки? Ты же могла бы делать это хотя бы за деньги. Или за шмотки, которые ты так любишь.
– С кем угодно, – сказала она. – Хотя ты так и не успел меня этому научить…
Он пошел бы заваривать кофе, чтобы отключиться и спросить себя, чего он все-таки хочет. Но не успел. Ей показалось мало, и она уже успела придумать, чем его окончательно достать. И выдала ему то, о чем он ее уж совсем не спрашивал.
– Не забывай, что у нас давно уже ничего нет… Я с тобой завязала еще в Калиниграде. Я знала, что никогда бы не смогла тебе простить того гнусного разговора про ребенка, которого надо делать, понимая, что делаешь человека…
– Я же этого не сказал…
– Нет, ты сказал. И все было кончено. Я уже тогда с тобой завязала.
– А дома, у сестры? – спросил он, как идиот. – Мы же протрахались еще целых три дня!
– Мне было забавно. Смотреть, как ты меня учишь, хотя ничего не сечешь.
– Ах вот как! И я узнаю об этом через два месяца? Я сегодня узнаю, что со мной ты завязала два месяца назад?!!
– А какая мне разница, когда ты узнаешь?
Разницы действительно никакой. Он пожал плечами:
– Это же подло.
Это не было подло. Во всяком случае с ним.
Он же сам проповедовал Систему, где все сходилось. Он жил, насаждая вокруг себя свободу. И пока он ее проповедовал, пока он учил их всех, как в ней жить, все складывалось.
То, что он совсем не Христос, ему стало ясно, как только он впервые решил обучить свою Последнюю Любовницу для себя, тут же попав в зависимость. Его, казалось, безупречная Система пошатнулась, его корабль дал течь и только чудом тогда не затонул.
Но вот пришла Маленькая, и вообще все полетело к чертям собачьим.
Свободной любви нет.
Рухнула его Система координат, как башня из спичек, которые он еще в щенячестве выкладывал – в знак каждой своей «победы», придумав такую игру.
И Маленькая тут ни при чем. Просто чтобы не расстраиваться, надо не настраиваться.
Они с ней оказались в тумане, который он опять для себя сочинил.
Они летели в параллельных мирах, как два самолета на разной высоте. Если смотреть снизу, кажется, что они сближаются. Но они разлетаются навсегда, их пути не пересеклись. То есть пересеклись, но лишь в одной придуманной им проекции.
С нею он был почти счастлив. А она бросила:
– Если бы ты все не испортил…
Она уезжала к Будущему Принцу. Теперь он не сомневался, что она его найдет. И станет с ним гениальной подругой и любовницей. Хотя бы из принципа и «на слабо», как и он в юности поступал.
Обидно, что, в отличие от всех его предыдущих, она так и не попробовала этого с ним. Жаль, что не было практики и закрепления материала, отчего у нее так и не развилась позитивная память. Теория, мой друг, суха…
Конечно, там она разочаруется. Не в Принце, а в том, что ничего гениального тому от нее и не будет нужно. Они халтурщики, эти Принцы… Для них не стоит пыжиться. Это его, а не их похвалила когда-то подруга его Последней Жены и его Крылатая Любовница, сказав: «Для тебя, Рыжий, стоит стараться. Ты все замечаешь. Тебе все нужно.
Потому что ты этим живешь и никогда не халтуришь. И так высоко поднимаешь планку, что тебя трудно, невозможно кем-то заменить…»
Глава тринадцатаяФИОЛЕТОВЫЙ ПОЕЗД
Ушла Малёк совсем не так, как он ее учил.
Ушла, наскандалив и нахамив, с зареванным носом, правда, не хлопнув дверью. Отругавшись и отшумев, она долго и молча собиралась, потом попросила отвезти ее на вокзал.
Рыжюкас не потянулся к блокноту, чтобы, с облегчением вздохнув, набрать номер очередной подружки. Он абсолютно точно знал, что никаких шансов у него больше нет. Потому что никаких шансов ему и не было нужно. Он не хотел другую собаку.
У него так было со щенком на даче. Приблудная дворняга, беспородная кроха, к которой Рыжюкас сразу привязался, а она на третий день возьми да исчезни… Обыскался. Уговаривал себя тем, что, взяв другого щенка, он так же к нему в три дня привыкнет. Но тут же себе и твердил:
– Я не хочу другую собаку.
Ушла все по той же причине: надо топать дальше и как-то устраиваться. Она не сможет с ним долго, она все равно сорвется и только зря теряет с ним время.
Он попытался ее остановить, он уговаривал, он выспрашивал, что опять произошло. И, сдавшись, отвез ее к поезду.
В том, что там ей не понравится, Рыжюкас не сомневался.
Он знал, что ей нигде больше так не понравится. Но ей нужно дать время это почувствовать. Побыть одной. Куда-то кинуться. Разочароваться, чтобы понять все. И вернуться туда, где она нужна… На это уйдет время. Совсем немного.
Все просто, когда есть время. Как только Рыжюкас начинал торопиться, у него всегда все летело кувырком, но едва он успокаивался и переставал смотреть на часы, как тут же все свободно успевал. Человеку совсем немного нужно времени, чтобы понять себя. Только бы его не прессовали.
Но времени у него было не так уж и много, если он хочет успеть совершить задуманное. Времени на это ему уже давно не хватало, пожалуй, у него его и не было никогда, кроме тех лет, когда ему было столько, сколько сейчас Мальку.
Зато у нее времени было сколько угодно. Целая тьма…
…Он снова провожал свою юную Любовь, все на том же вокзале. Ее звали Лен… и ей было немногим больше лет, чем Ленке, когда та уезжала. Они снова расставались навсегда. Он еще не знал, что это неопределенное, как английский инфинитив, всуе заезженное словечко, за которым когда-то представлялась целая вечность, совсем скоро обретет для него уже конкретный и вполне законченный смысл.
«…Рыжий, что мы натворили! Ты понимаешь, что мы натворили?!
Только очень богатые или очень глупые люди могут выбросить сразу так много. Мы были очень богаты, и мы были ослепительно глупы…
Ты закладывал драгоценные жемчуга в рогатку и стрелял ими по чирикающим воробьям. С каждым выстрелом ты выпуливал в небо миллион.
Конечно, это был миллион