Снова рухнув, он еще долго лежал на куче песка и глины, уткнувшись лицом в грязь, и чувствовал, что истекает кровью, отчего становилось тепло и беззаботно. В руке так и оставался мобильник, что его и спасло. Слабого импульса уходящего сознания все же хватило, чтобы позвонить…
Назавтра к нему, уже заштопанному в «Скорой помощи», уже доставленному домой на машине, присланной Витькой-Доктором, всклокоченно примчались взбудораженные литовские друзья.
Не школьные фрэнды, от которых сейчас было бы мало проку. А те, с кем жизнь свела писателя Рыжюкаса уже в последние совковые годы, и благодаря которым (новой власти они пришлись ко двору, заняв солидные должности и заметное место в политике) он и получил литовский паспорт. Они были встревожены, даже напуганы не на шутку. Рыжюкас-то хоть и дома, но за границей. Это же международный скандал!
Он лежал, слабо улыбаясь, и просил друзей не беспокоиться. На нем, как на собаке, все заживет.
– Ты хоть понимаешь, что теперь тебе конец? – спросил один из них, имея в виду не физическое состояние Рыжюкаса, а его амбициозность.
Понимать такое он еще не был готов: не привык, да и не хотелось. Но он догадывался, что именно имеется в виду. Валяясь в грязи и истекая кровью, он впервые за всю жизнь оказался в ситуации, когда человек абсолютно бессилен… Конец не конец – это мы еще поглядим, но оправиться от морального поражения будет, пожалуй, труднее, чем от ран.
Рыжюкас сумел убедить друзей не раздувать кадило. И не принимать никаких экстренных, тем более государственных мер по расследованию обстоятельств и причин бандитского нападения на «известного писателя и общественного деятеля, находящегося в политической эмиграции».
Он уговорил их тихо изъять из полиции сообщение о его ранении, присланное туда в установленном порядке из «Скорой помощи». Это позволило избежать неминуемого скандала в прессе (в газетах о Рыжюкасе писали часто, перемывая каждый его шаг): легко представить, как за этот случай ухватились бы газетчики и здесь, и дома, в Беларуси.
Он не хотел доставлять врагам удовольствия. Он и политикам всегда советовал не радовать публику своими поражениями. Битым сочувствуют, им даже сострадают, но их не слишком уважают, и уж тем более на них не ставят.
К счастью, у его друзей хватило и готовности его понять, и власти, чтобы замять происшествие, так что о случившемся не узнал почти никто, кроме, разумеется, его Последней Любовницы, притихшей и напуганной, хотя все это ей было до ужаса интересно.
Конечно, Последней Жене тоже пришлось сообщить. Правда все, что касалось Рыжюкаса, ей к тому времени уже «совсем перестало быть интересным». Она с ним давно мысленно попрощалась, увидев, что ему-то интересно уже не с ней.
По телефону только и проговорила:
– Тебя могли угробить. Но ты живуч и выкарабкаешься. А для меня ты больше не существуешь… Так надо, потому что я давно осталась одна. И поняла, что должна рассчитывать только на себя.
Тогда он действительно сумел выкарабкаться, несмотря на то, что следом за покушением, раньше, чем он успел оправиться от ран, не говоря уже о пережитом стрессе, рухнул и его бизнес.
И все же он сумел оправиться, приползя в Минск.
К удивлению всех, знавших про его массажный роман, к удивлению его Последней Жены, да, пожалуй, и к собственному удивлению, приполз он не куда-нибудь, а именно к ней.
И уж совсем к полному и всеобщему недоумению, она безмолвно его приняла и безропотно поддержала…
Что, впрочем, ничего в их отношениях уже не изменило. Они теперь жили рядом, как родственники, не имеющие никаких особых претензий на совместную жизнь, и никаких взаимных обязательств, кроме общей заботы о судьбе уже почти взрослого красавца-сына, которого по нынешним порядкам все еще нужно было поднимать.
Раньше они шли вместе, теперь оказались попутчиками, совсем неплохо умеющими ходить рядом, хоть бы и по разным делам.
И казалось, что снова ничто не мешало Рыжюкасу, помня напутствие отца, ринуться проживать отмеренный ему предком век плодотворно и счастливо. Отчего он так отчаянно и затрепыхался с подвернувшимся по случаю Мальком…
Но пролетел, обретя все те неприятности, которые, собственно, и предвидел в самом начале, когда решал усесться за этот карточный стол, хорошо зная, к каким последствиям приводят подобные решения, даже без всяких болезней.
А тут еще и медицинский диагноз…
Многовато… Много, слишком часто, и совсем безжалостно, уже как бы даже неотвратимо стала жизнь его пинать, как бы испытывая на прочность его природную живучесть и от отца унаследованный оптимизм…
Но даже по стальным мостам нельзя ходить в ногу.
Впрочем, опускать руки он не собирался. Он даже не слишком паниковал, сразу попробовав отнести болезнь в ранг очередной неприятности – из букета, где только и надо все грамотно разложить и пересортировать. Чтобы по веточке весь этот цветастый веник переломать.
Первым делом он пригласил на ужин местного профессора-консультанта, который руководил его обследованием и, по просьбе Витьки-Доктора, занимался «известным писателем» не формально.
– Без операции у меня есть хоть какой-нибудь шанс?
Профессор смотрел на него молча. Рыжюкас понял, что тот имеет в виду. И согласно кивнул.
– А после операции?
Профессор виновато улыбнулся. Интеллигентные литовцы – народ мягкий до тошноты. На прямые вопросы тут не очень любят отвечать прямо.
– Хорошо… Ну все-таки, сколько у меня… осталось времени? – спросил Рыжюкас, что прозвучало как-то слишком уж банально.
Тот промолчал. Теперь его молчание показалось Рыжюкасу слишком интеллигентным.
– Хорошо… – Он терпеливо зашел с другой стороны. – Скоро Рождество, потом Новый год, на праздники в больницах делать нечего… За это время я не спеша изыщу средства на операцию, подберу клинику, где возьмутся ее делать… Значит, после праздников я этим и займусь?
Рыжюкас уловил в собственном голосе заискивающие нотки. Похоже, он чересчур «шестерил», подстраиваясь к консультанту.
– За месяц-два я как раз завершу какие-то дела, раскидаю всю мелочевку. – Он уже не спрашивал, а уговаривал.
Профессор задумался. «Ну почему они ничего не видят? Почему не понимают, что даже ботинки нужно чинить вовремя. Почему потом сами не хотят думать и все время ищут крайних? Почему этому "известному писателю" так хочется услышать все от меня? Мне, например, ничего такого от него услышать не хотелось бы…»
– О, эти мелочи, эти наши «неотложные» дела, – сочувственно вздохнул профессор, – они всегда так отвлекают нас от первостепенного…
Рыжюкас подумал, что он уже не хозяин положения, во всяком случае, он не слишком волен выбирать. И устанавливать себе сроки. От этого следующий вопрос он задал уже совсем заискивающе:
– Не дотяну?
– Мне кажется, надо бы поторопиться… Тут бы уложиться недельки за две… В крайнем случае… На все про все. Но…
Рыжюкас насторожился.
– Вы, конечно, меня извините, – вздохнул его собеседник, воспитанный хорошо, пожалуй, до полной невразумительности, – но на вашем месте я все-таки бы подумал… Стоит ли вообще затеваться с такой очень сложной, я бы сказал неординарной операцией…
– То есть вы считаете, что меня можно и не резать?
Профессор испуганно отшатнулся. Ничего такого он не говорил.
– Понимаете… У западных врачей, они там люди, как бы это мягче выразиться, более прогматичные, я бы сказал рациональные, так вот у них сейчас очень в ходу такое понятие: качество жизни… Продлевать жизнь, да еще с большим риском и – снова меня извините, но слишком дорогой ценой, конечно же…
Рыжюкас посмотрел на него с напряженным выжиданием: ну же, ну! Ну, скажи же, что продлевать жизнь не всегда рационально…
Профессор вздрогнул, как если бы Рыжюкас подумал это вслух. И испуганно продолжил:
– Конечно же, стоит… Особенно, если есть шанс, что это надолго… И какая-то надежда, что удастся обойтись без множества… Ну, то есть, чтобы потом все… полноценно… качественно жить – как они там говорят – по мере возможности активно… Мне приходилось сталкиваться…
У вас ведь, наверное, судя по вашей известности, да и вообще, слава, профессия, было немало женщин, а если вдруг приходится как-то сразу…
– Женщин было столько, что это уже не проблема… – сказал Рыжюкас. – Теперь я с удовольствием занялся бы собой.
– Это да, это конечно… Особенно если физическое состояние… если как-то обходиться без боли, да чтобы не слишком обременительно для окружающих… Я бы, пожалуй, все взвесил…
Что бы он взвесил? Что нужно положить на другую чашу весов?!
Рыжюкас изобразил готовность подняться из-за стола. Профессор тут же вскочил с явным облегчением.
– А вообще посоветуйтесь с домашними… Может быть у вас есть здесь близкие, ну конечно же, у вас есть родственники, может быть близкие друзья? Дело ведь тут больше даже не в медицине… Она ведь только инструмент… Вот с решением важно не откладывать… К Рождеству лучше бы все и предпринять, если, конечно…
– Если, конечно, что?] – заорал бы Рыжюкас на этого интеллигентного гробовщика.
Но сегодня за ужин платил он. А это обязывает вести себя с гостем внимательно и тактично. Даже если тот слишком хорошо воспитан.
Ночью ему приснилась Малёк. Они пришли к нему в палату вдвоем с профессором. Им захотелось поговорить.
– А почему это у тебя рак? – спросила она игриво.
– Человек не может выдерживать такую жизнь. У рака бывает только одна причина – жизнь.
– Правильно! – обрадованно подскочив, заорал интеллигентный профессор. – А я вам что вчера говорил?! Я всем хожу и доказываю, что рак это не начало, а конец. Как и принципы, с которыми заканчивают жизнь, а не начинают… Рак приходит к самой разборке, когда тебя совсем измотает. Когда