– А что, собственно, яйца или член? – уточнил Дизель.
– Член-то зачем же? – хмыкнул Витька-Доктор.
– Хорошо, конечно, и яйца… Но и член у него был знаменитый, – драматично вздохнул Сюня. – Однажды…
Однажды он приехал к Рыжюкасу в Дом творчества с двумя «московскими шкурками».
– Снял их прямо на улице, насилу уговорил за город поехать: интеллигентно, мол, время проведем, в литературных дискуссиях. «Ну, поддали, как положено, потом разошлись по комнатам: я с одной, он с другой. Зима, вокруг сугробы, но топили жарко, окна нараспашку… Музыка играет, он там свистит ей что-то литературное без останову, потом, слышу, затихли… И вдруг вопль на все Переделкино: «Сука, а еще писатель!». Это чувиха его елду увидела. И от ужаса голая со второго этажа – в сугроб…
Витька-Доктор прикатил прямо из аэропорта, он на два дня летал в Женеву, на обратном пути в «дьюти-фри», кроме закуси, кое-что закупил по поименному списку – благо летел с багажом медикаментов и практически мимо таможни.
Мишке Махлину он привез оплетенную тростником бутылку пуэрториканского рома – 11. Махлин любил только ром. Сюне – бутылку Курвуазье – 70 cl, сообщив, что она хоть и меньше на треть по объему, но стоит в тридцать раз дороже, чем ром для Махлина. Бывший директор кондитерской фабрики любил только этот коньяк. Бутылка была в цветной картонной коробке.
– Так он и получше этой жидкости для снятия лака с ногтей, – ворчливо процедил Сюня, имея в виду «вонючий» махлинский ром, – только не в тридцать, а в шестьдесят раз.
Мишке-Дизелю, как человеку без придури, Витька-Доктор передал литровую бутыль «Столичной». Дизель любил только водку своей юности и вкусов с детства не менял.
Для себя Витька-Доктор выгрузил пузатую трехлитровую бутыль бургундского красного вина сельского разлива. Он любил только вино, а объем по литр-градусам пересчитал, чтобы не было обидно.
Рыжюкасу, как «виновнику торжества», он вручил литровую «Блэк Лэйбл». Рыжий предпочитал виски, и только «Блэк Лэйбл».
Все эти напитки они именно любили, и Витька-Доктор это знал. Так же, как и то, что они терпеть не могли винегрет и столичный салат с майонезом. Они их не употребляли с той поры, когда целый год в восьмом классе после каждой «складчины» дружно выблевывали их, вместе со всем, что бы тогда ни выпивали, так как все, что тогда пили, было для них сущей мерзостью, хотя и поднимающей настроение.
Правда, потом еще целый год, уже в десятом классе, они поднимали себе настроение тем, что совсем ничего себе не позволяли. После того, как Мишка Махлин придумал заправить двухлитровый стеклянный сифон (в «приличных» домах такие сифоны только вошли в моду) не водой, а газированной водкой. Пилась сорокаградусная «шипучка» легко, как шампанское, но трое суток так фыркало в нос, отдавая сивухой, что тела их дергались в судорогах, и нутро у всех выворачивало наизнанку. Витька-Доктор тогда и предложил завязать. И больше не пить принципиально.
Но принципы ведь не то, с чего начинают…
И сейчас они не просто любили выпить. Они научились различать вкус того, что потребляли. Вкус у каждого сложился свой, но такое не разделяет. Никто здесь не собирался смешивать бургундское со «Столичной», а что до нормы, то норма у каждого тоже была своя.
Более того, они понимали, почему они пьют, причем иногда и по-черному. Пить по-черному помогает во многих случаях. Вроде такого, когда начинаешь перестраивать отчий дом, весело разбросав его по бревнышку, а потом залатывать крышу остаешься один, потому что и дом не тот, и ты никому не нужен. Или когда уверенно стартанешь, потом рвешь сломя голову по жизни, радуешься каждому взятому подъему, и вдруг оказывается, что ты ошибся и всю дорогу мчал не туда. И все, к чему стремился, утратило смысл и никому на хер не нужно…
– А ему можно? – снова сволочнул Сюня, кивнув в сторону Рыжего.
– Мне – можно? – Рыжюкас посмотрел на Витьку-Доктора, как бы желая проверить, не сдал ли тот за эти годы. Вообще-то он не очень доверял людям, которые любят сухое красное вино.
Витька-Доктор не сдал.
Он вообще не изменился: худощав, нос торчит кинжальными ножнами, глаза внимательные, но буравят сарказмом, длинные цепкие пальцы с белыми костяшками выдают хирурга. Зато живот выдает все остальное: идеально круглый, как глобус, от сухого тела как бы отделен, отчего его хочется перекатить за спину. Или вообще подфутболить.
– Тебе же не желудок удаляют, – Витька-Доктор потер кончик носа между двумя пальцами, как бы принимая решение. И, пожав плечами, поставил диагноз: – Значит, можно.
– Тем более под присмотром опытного врача, – встрепенулся Махлин, подчеркнуто уважительно к такой щадящей медицине. – А если он еще и Главный врач, так и вообще…
– Он сегодня для нас – Самый Главный, – поддержал его Сюня, – как оказавший друзьям посильную гуманитарную помощь… А вообще, медицина из всех искусств – самая благородная. Это я в поликлинике вычитал. Но из-за склероза не помню, кто сказал.
Мишка-Дизель недоуменно посмотрел на друзей:
– Мне так вообще кажется, что пить нельзя только в одном случае, – произнес он задумчиво.
Доктор насторожился.
– Если удаляют… бутылку.
– Тогда «вздрогнем»?
И они «вздрогнули». Сразу и разлив по второй, чтобы не тянуть время.
– Сюня, а тебе я вот что скажу, – назидательно произнес Рыжюкас, мстя школьному товарищу за недавно проявленный сволочизм. – Ничто не бывает лучше другого в шестьдесят раз. Это, между прочим, знает даже мой пижонистый зятек.
Все затихли, держа стаканы в руках, пока Рыжий держал паузу. Нетрудно было догадаться, что он опять задвинет что-нибудь из своих литзапасов. Для затравки. И не ошиблись.
На новоселье Рыжюкаса зять приволок ему в подарок пузатую бутылку коньяка «Луи Трез» аж за тысячу баксов. С золотой рюмочкой на цепочке – маленькой, граммов на пять, может, десять…
– Водка у них в Балтарусии всегда была самой дешевой в мире, – прокомментировал Витька-Доктор, который эту историю знал. – Бутылка стоила приблизительно доллар.
Об этом Рыжюкас и напомнил зятьку. Язвительно заметив, что ничто не бывает лучше другого в тысячу раз. В том смысле, что разницу мы различаем только в бытовых масштабах, доступных сравнению.
Зять у него был знатоком, чем гордился, поэтому за напиток на тестя обиделся.
Но их рассудил случай.
Каждому из друзей, кто впервые заскакивал к нему в новый дом, Рыжюкас наливал по рюмочке. За пару месяцев ушло граммов семьдесят… Потом ремонт, в первый же день которого, придя домой в развороченную строителями квартиру, Рыжюкас увидел на газете, которой был застелен журнальный столик в центре гостиной, классический натюрморт советского периода: жестяная банка из-под частика в томатном соусе, доверху набитая окурками, почерневшая шкурка от ливерной колбасы, еще стеклянная банка из-под морской капусты, надломанный батон и три стакана.
На полу валялась пустая, как после надругания, красавица «Луи Трез».
– Это при том, что в баре у него всегда батарея нетронутых бутылок, – снова прокомментировал Витька-Доктор.
Назавтра Рыжюкас дождался строителей, но отчитывать их не стал, а только поинтересовался, почему они выбрали именно этот напиток.
– Неловко было, – смутился тот, что постарше. – Другие-то целехоньки, а эта, того… почата… Попробовали – дрянь, нам, думали, сойдет, а вы люди тонкие, чтобы потреблять такое пойло… Но пронесло всех троих. Малой наш так вообще обдристался… Или это не для питья?
Закончив рассказ, Рыжюкас встал напротив Сюни и, выразительно опершись о стол, резюмировал:
– Так вот, Сюня, ничто не бывает лучше другого ни в тысячу, ни даже в шестьдесят раз.
– А ты, Доктор, – обрадованно подхватил Мишка-Дизель, – за те же деньги лучше бы привез этому хитрожопику тридцать бутылок Креольского рома. Он у нас халяву всю жизнь любил.
– Дубина, – спокойно парировал удар Махлин. – Ты опять перепутал клеммы. Креольский – это не про ром, креольские – это сказания…
– Тогда это по его части, – Мишка-Дизель уважительно кивнул в сторону Рыжюкаса. Как к писателю и мастеру слова он к нему относился уважительно.
– Мужики, а ведь нужно бы поговорить, – попробовал осторожно вставить Витька-Доктор: он всегда был из них самым серьезным.
– Эка беда, – сказал Мишка-Дизель, наливая. – Поговорить оно можно. – Отставив в руке бутылку, примерился, отметив уровень заскорузлым ногтем. – Спешить нам некуда, раз уж собрались. Только вот, может, жахнем?
Никто не возражал.
– О чем это мы хотели поговорить?
– В таких случаях обычно говорят о жизни, – почему-то вздохнул Мишка Махлин.
Тут Витька-Доктор расслабился:
– Да, старухи, жизнь у нас тогда была, – вздохнул мечтательно. – Как в том художественном кинофильме…
– «Мы вундеркинды», что ли? – подковырнул его Махлин, впрочем, ничего особенного не имея в виду. – Или «Все на продажу»?
– Да пошел бы ты… Я думал, что-то чистое, светлое, вроде «Золотой симфонии» или хотя бы «Мне двадцать лет», а он…
Но Дизель сразу завелся:
– Ваше прекрасное кино кончилось, – как отрезал он, ставя стакан. – Эти суки не дали досмотреть.
Каких именно сук он имеет в виду, никто не спросил. Как раз «жахали» за жизнь.
– Да, жизнь…
– Эх, жизнь…
– Жаль только жить в эту пору прекрасную, – вдруг процитировал Дизель, добавив: – Как правильно отметил поэт Некрасов.
Рыжюкас засмеялся. Эту хохму он не знал, а из уст Дизеля поэтическую строчку вообще услышал впервые, да еще так тонко кастрированную.
– Жизнь, она вообще как детская рубашка, – философски заметил Сюня, который, в отличие от друзей, пил не из стакана, а из фужера, отхлебывал глоточками и как бы смакуя, правда после каждого глотка кривился, как от касторки, и отрицательно покачивал головой. – Такая же короткая и обосранная…