– Может, – кивнул Саня. – А как доказать? Ты Дергунова видел, такой, как он, ничего не упустит, все перепробует, все варианты. И не вышло ни хрена у него. Короче, как только постановление приняли, все сразу озаботились раскрываемость поднять, показатели улучшить, а тут такое дело висит… Наше руководство вышло на прокурорских, поставили вопрос о том, чтобы сменить следователя, сами опергруппу усилили. Кто-то где-то шепнул, дескать, сам генсек сильно интересуется, потому как Астахов был одним из его любимых исполнителей.
– И что, неужели вы полтора месяца только одну эту версию крутили? Честно сказать, я бы тоже упрекнул вас, что медленно работаете. То, что ты рассказал, можно было максимум за неделю сделать. Или твои подчиненные берут с тебя пример и предпочитают отсиживаться в уголке с газеткой, а не землю топтать?
Абрамян, конечно, тут же вспыхнул.
– Много ты понимаешь! А ты представляешь, сколько пальцев было на даче у Астахова после вечеринки? Всех гостей установить, у всех дактилоскопию собрать, каждую дактокарту сличить с отпечатками на фотографии и на коробке из-под таблеток – это же уйма времени ушла, эксперты аж взвыли. Ты, Коляныч, канцелярская крыса, только и умеешь, что бумажки перебирать, а настоящей работы в розыске вообще не нюхал! Ты хоть понимаешь, что это такое: собирать информацию про людей уровня Астахова? Ты можешь своим убогим воображением нарисовать картинку и представить, с кем нам приходилось общаться и как с нами разговаривали? Мы для них тупые менты, грязь под ногами. А они небожители, они в сферах вращаются, с ними большие люди ищут знакомства! Они все, блин, образованные по самое не могу, умные книжки читают, словами такими бросаются, что ни фига не понять, чего они говорят. «Ах, у него божественное верхнее до!», «Ах, там такая неудобная тесситура!», «Помните, у Кафки…» И ведь понимают, суки, что мы не знаем никакую тесситуру, и Кафку эту не знаем, так специально выпендриваются, чтобы нас унизить. Чтобы из таких кренделей хоть крупицу полезной информации вытащить, нужно уйму времени потратить. Так они потом еще начинают задницей крутить, мол, зачем это мне идти к следователю, я вам все уже рассказала, я вам все уже показала, приходится объяснять, что мы просто побеседовали, а теперь нужно все это повторить под протокол. А они в ответ: ах, я завтра не могу, у меня репетиция, и послезавтра я тоже не могу, у меня прогон, у меня сдача полосы, у меня вернисаж, у меня показ, у меня черт лысый в ступе! Никакого уважения к милиции и к следствию! Можно подумать, мы себе на карман работаем, а они нам одолжение делают. Вот выцепишь такого свидетеля, дотащишь его до Дергунова, да и то не сразу, а тот возится, возится, как сонная улитка. Попробовал бы сам с таким контингентом поработать, а потом претензии выкатывал, – угрюмо закончил он.
Обида Абрамяна была Николаю понятна. И проблема не нова, как ни печально.
– Так ты выяснил, что такое тесситура и что там у Кафки написано? – миролюбиво спросил он.
– Вот еще, время тратить, – пробурчал Саня. – И тон-то сбавь, сам небось тоже не знаешь.
– Не знаю. У нас с тобой образования не хватает, чтобы с такими людьми на равных разговаривать.
– На фиг мне это образование… Я больше десяти лет злодеев ловлю и без всякого образования до замначальника райотдела дорос. Теперь уже сам бегать не буду, не по чину. Пусть другие мучаются.
– У тебя в отделе хоть один опер с высшим образованием есть?
– Есть один, в прошлом году прислали, московскую «вышку» окончил.
– И все? Только один?
– Ну а сколько надо-то? До него вообще ни одного не было – и ничего, справлялись. У кого десять классов, у кого восемь, есть те, кто в техникуме учился. Максимыча помнишь?
– Как не помнить, – улыбнулся Губанов. – Он еще десять лет назад казался мне стариком. Неужели до сих пор работает?
– Представь себе, работает. Так у него всего четыре класса, да и те в церковно-приходской школе, еще до революции.
– Ясненько. А что молодой, который после «вышки» пришел? Отличается от остальных? Заметно, что его чему-то нужному научили?
– Ой, да чему его там научат-то? Научить могут только жизнь и практика, пока своим лбом сто раз не стукнешься – все одно не поумнеешь. Ну законы он вызубрил, допустим, слова умные знает, а толку? Кому эти законы нужны? Сильно они помогают, когда, к примеру, в деревне половину домов обнесли, народ голосит и возмущается, и нужно срочно воров найти и украденное людям вернуть? Вот то-то и оно. Нет, зря наговаривать не стану, их там, конечно, каким-то правилам научили: когда убийство – делай то и это, а когда грабеж – это и то. Но как делать-то? Что нужно сделать – он знает, а как сделать – представления не имеет. Вот выучил, что нужно выявить круг возможных свидетелей и опросить, а как их опрашивать, если они все сплошь местные алкаши? Как с ними разговаривать? Как себя вести, чтобы они тебе доверяли и язык развязали? Этому не научили. Так что, Коляныч, твои заморочки с образованием можно засунуть куда подальше. Опыт, опыт и еще раз опыт, а не институты всякие.
– Ты прав, конечно, – задумчиво кивнул Губанов, – но вот с окружением Астахова и всех ему подобных… Тут образование не помешало бы. Если бы твои ребята разговаривали со свидетелями на равных, глядишь – быстрее управились бы, успели бы больше.
Помолчал, потом пробормотал себе под нос:
– Тесситура… Тесситура…
– Чего? – не расслышал Саня.
– Да ничего, это я так.
Александр Абрамян
Абрамян был несказанно удивлен, когда мать Коли Губанова, Татьяна Степановна, кинулась к нему как к родному. Статная и пышногрудая, но без единого грамма лишнего веса, она двигалась настолько легко и быстро, что даже в стареньких трениках и растянутой цветастой кофте выглядела грациозной и воздушной, как балерина. «Надо же, троих детей родила и сохранила фигуру, а моя жена после двух родов так раздалась», – с невольной завистью подумал Саня.
– Сашенька! – воскликнула она, целуя нежданного гостя в обе щеки. – Ты ведь Саша, правильно? Фамилию запамятовала, какая-то армянская, а имя помню. Верно ведь?
Тот прямо обомлел от неожиданности. Много лет назад он был в гостях у Губановых, Коля собирал товарищей по работе на свой день рождения. С тех пор Абрамян дома у Николая не бывал и с его матерью больше не встречался. И имени ее, к своему стыду, не помнил.
– Верно, я – Саша Абрамян. Ну и память у вас! Вот уж не думал, что вы меня вспомните и узнаете, столько лет прошло!
– Я всех Колиных друзей помню, и Мишиных, Ниночкиных, – с нескрываемым удовольствием сообщила Татьяна Степановна. – Никого не забываю, даже если всего раз увидела.
– У нас мать – ходячая энциклопедия с фотографиями, – со смехом подтвердил Николай. – Иной раз и хорошо бы, чтобы она чего-нибудь не вспомнила, но – фигушки.
Из-за дома вылетел парнишка, крепкий, загорелый, с ободранными локтями и коленками, удивительно похожий на самого Губанова. С разбегу запрыгнул на отца, повис на нем, болтая ногами и крепко обнимая за шею.
– Папа! Ура-а! Хорошо, что ты приехал, а то у меня вопрос, а бабушка не знает. Вот почему…
– Погоди, – пряча счастливую улыбку, ответил Николай, – сначала машину разгрузим, а уж потом разберем твой вопрос. Познакомься, это Александр Геворкович, мой старый товарищ, мы с ним вместе работали раньше.
– Александр Ге… – растерянно попытался повторить мальчик. – Георгиевич?
– Можно и так. – Абрамян протянул ему руку, крепко пожал, по-мужски, как равному. – А можно и просто «дядя Саша». А тебя как звать-величать?
– Юра, – с достоинством ответил Колин сын. – Дядя Саша, это ваша машина?
– Моя. Ну, не совсем моя, но сегодня я на ней езжу.
– А можно посмотреть?
– Валяй.
Юра немедленно залез внутрь, уселся на место водителя и с важным видом ухватился за руль.
– Не трогай там ничего! – встревоженно крикнул Губанов. – Вылезай, поможешь продукты носить.
– Ну па-ап, – проныл мальчик.
– Давай-давай, сначала дело, потом все остальное. Будешь хорошо себя вести – попросим дядю Сашу тебя прокатить вокруг поселка.
Обещание возымело действие, и уже через несколько секунд двое взрослых мужчин и один подрастающий споро переносили из багажника в дом продуктовые запасы. Потом Татьяна Степановна усадила всех ужинать, кормила картошкой с тушенкой, угощала пирожками с вишней. За чаем Губанов спросил нетерпеливо ерзающего сына, что за неразрешимый вопрос его интересует.
– У Вальки маленький братик, совсем маленький, он только недавно родился, – обстоятельно начал Юра.
– Валя – это его дружок, на соседней улице живет, внук профессора Медниковой, – тут же пояснила всезнающая Татьяна Степановна. – А малышу полгодика.
– Ну вот, а у нас в поселке есть бездомная собака, ее все любят и кормят, – продолжал мальчик. – Она такая здоровская! Умная – прямо как человек, все слова понимает. Она сначала была беременная, а потом родила щенков. Это еще весной было, и Славка сказал, что щенки родились прямо в день рождения Ленина, к празднику.
– Славик у нас местный, – снова вступила мать Губанова, – сынок телефонистки с почты.
– Так, – солидно проговорил Николай. – И что было дальше?
– Ничего не было, – удивленно проговорил Юра. – А что?
– Тогда в чем твой вопрос? Я думал, что-то произошло.
– Нет, я про другое. Вот смотри, пап: я посчитал, сколько месяцев прошло. Получается, Валькиному братику полгода, а щенкам три месяца. Правильно?
– Ну да.
– Тогда почему щенки уже бегают вовсю, играют с нами, сами кушают, а Валькин братик не разговаривает, сам ничего не делает и даже вообще не ходит? Его только в коляске возят или на руках носят и кормят из бутылочки с соской. Он же, получается, в два раза старше щенков, а ничего не умеет. Как так?
Абрамян, уминая за обе щеки пышные пирожки и запивая чаем, подумал, что ответить на этот вопрос не смог бы. Более того, такой вопрос ему просто не пришел бы в голову. Почему? Да нипочему! Так в природе устроено, и зачем об этом думать? Мозги только напрягать.