адатель является гражданским лицом, потому что, если бы он пошел служить в армию, носить с собой удостоверение было бы нельзя. Впервые за последние годы я услышала, как брат произнес такую длинную речь.
После короткого молчания первым заговорил конюх Шин, он сказал, что рад видеть единомышленника. Он, кажется, даже неуверенно похлопал несколько раз. Затем он спросил брата о том, верит ли тот в торжество социализма. Брат, словно религиозный фанатик, энергично выкрикнул:
— Верю!
— То, что наша народная армия сдает позиции, — всего лишь временное тактическое отступление, поэтому прошу верить в то, что в ближайшем будущем мы снова вернем Сеул.
В этот раз никто никого не спрашивал. Шин без всякого снисхождения быстро и жестоко разделил нас на две группы. Он сказал, что брат, который не мог двигаться, и старая мать могут остаться, но я и олькхе с детьми должны эвакуироваться на север. Действительно, это был изящный способ разделения целого на две части без единой капли крови.
— Даже если поверить в то, что вы, товарищ, получили ранение, не служа в армии южан, как мы можем поверить в вашу приверженность нашей идеологии лишь на основании какого-то удостоверения жителя провинции? — продолжал говорить конюх Шин. — Хотя именно удостоверения жителя были сделаны для того, чтобы выделить красных. Вы можете доказать, что вы, товарищ, не реакционный элемент, только если вы с радостью отправите жену с детьми и сестру на север.
Олькхе сказала, что она хотела бы уехать, оставив здесь одного ребенка. Эти слова прозвучали как согласие на эвакуацию. Нам разрешили выбрать, кого из двух малышей оставить, а кого забрать с собой. Мы, прекрасно зная, что нет в мире женщины, которая оставит грудного малыша, пользуясь предоставленной нам крохотной свободой, как могли, тянули время. Нам казалось, что хотя бы так можно было избежать новой грозящей нам беды, свалившейся на нас как снег на голову. Казалось, если мы будем сидеть сложа руки и молчать, тут же случится что-то непоправимое. Время шло.
Похоже, троица думала, что нас нельзя оставить без присмотра даже на час. Конюх Шин подстегивал меня, не давая и минутной передышки. Он хотел, чтобы я быстрее закончила список репатриантов. За исключением двух взрослых из нашего дома, изменений в составленном списке не было. Несмотря на то что я уже несколько раз подавала отчет с детальным описанием места назначения, людьми, связанными с этими местами, их социальной принадлежностью и тому подобным, не было дня, чтобы к списку не придирались, говоря, что не хватает какого-то обязательного пункта. Наконец наступил день, когда осталась только работа по выдаче мандатов и продовольственных талонов, но, так как из нашего дома добавилось всего три человека, это была легкая работа. Когда наступил назначенный срок отправления, нам сказали, что наша семья может получить мандат и продовольственные карточки на рис, не проходя сложной процедуры с самого начала. Говорили, что если в любом частном доме или доме для ночлега предоставить одну из карточек, нам дадут еду, взамен хозяева смогут получить за карточку от государства рис в указанном количестве. Карточка давала нам, беженцам с юга, возможность не тащить с собой еду. Это было похоже на сон. Впервые спустя примерно два месяца с тех пор, как северяне вошли в Сеул, продовольственная политика, не дав нам ни крупинки риса, снабдила нас фантастическими продовольственными карточками. Политический аппарат севера мог гордиться своим проектом. Когда нам выдали эти удивительные талоны, мы стали рассматривать их, усевшись в круг.
— Говорят, что стоит только показать их, как в любом доме без лишних слов дадут еду, — сказала олькхе.
— Не может быть! Правда? Эти два клочка бумаги являются мандатом и продовольственными карточками?
Брат говорил так же, как когда принес в дом свою первую премию в сто вон[27]. Он внимательно рассмотрел мандат и продовольственные карточки. Однако мы не думали, что по карточке действительно можно получить рис. Более ценным документом мы считали мандат. Поход на концерт коллектива художественной самодеятельности сослужил нам хорошую службу, мы поняли, что должны тронуться в путь, обладая как минимум чем-то вроде армейского пароля.
По документам, мы должны были сначала поехать в город Кэсон. Но я не думала, что последним городом на нашем пути станет именно он. Для меня такое возвращение на родину было ничем не лучше, чем эвакуация в совсем незнакомую местность. Когда я говорила «последним городом», то имела в виду самый южный город от тридцать восьмой параллели. Похоже, лишь перейдя тридцать восьмую параллель, мы окажемся в счастливом социалистическом раю, где в любом доме сможем получить еду благодаря продовольственным карточкам, но мне совершенно не хотелось добираться до этого рая. Проблема была не в том, хорошо там было или плохо, а в отсутствии уверенности, что я смогу адаптироваться. Наверное, я чувствовала то же, что и зверь, пятящийся от грозящей ему опасности.
Даже мысль о том, что я окажусь в родном городке Пакчжольголь, не могла стать для меня утешением. Я не знала, что стало с родным домом, остался ли он целым и невредимым. Кто его охраняет и ухаживает за ним? Но, как бы мне ни хотелось там побывать, какая бы ни шла ужасная война, мне не хотелось возвращаться на родину с позором. Мне хотелось вернуться туда если не со славой, то хотя бы с какими-то достижениями, которыми можно было похвастаться. С тех пор, как я уехала оттуда в восемь лет, и до тех пор, пока не началась война, не было случая, чтобы я приезжала на родину, не имея какого-нибудь повода для гордости. В первое мое возвращение мать одела меня в европейское платье, во второе — попросила похвастаться перекинутыми через плечо коньками, на которых я даже не умела кататься. Я знала, что европейское платье и коньки в той деревне видели впервые. Это вызывало чувство гордости. Каждый раз, когда я навещала родные места, после того как стала первой из девушек нашей деревни, поступившей в старшие классы полной средней школы, от страстного желания, чтобы все люди деревни вышли встречать меня, казалось, разрывалась грудь.
Так как мы не верили в силу продовольственных карточек, наши вещи для эвакуации представляли собой холщевые мешки, наполненные всем, что можно было обменять на еду. Разделив между собой поровну шелковые одежды и серебряные ложки, желая растянуть время, мы раз за разом укладывали и перекладывали вещи, обмениваясь друг с другом. Мать говорила, что скоро придет национальная армия, тогда, каким бы ты ни был старым или больным, рот не покроется паутиной[28], и что нам, следующим за армией северян, надо взять с собой столько вещей, сколько хватит сил унести. Мы же успокаивая ее, говоря, что вряд ли пустой дом в деревне будет хуже, чем пустой дом в Сеуле, думали про себя, что приобретенные за это время навыки опустошать дома помогут нам и в эвакуации.
Мы могли отправиться в путь и без конюха Шина, но он сказал, что подвезет нас до Гупхабаля, и мы решили поехать все вместе. За день до отъезда никто в нашей семье не спал. Олькхе ангельским голосом утешала мать, которая резко начала бить себя в грудь.
— Скоро увидимся. Если только не перейдем реку Имчжинган, — грустно сказала олькхе.
— Да-да, я тоже так думаю. Что бы ни случилось, только не переходите реку Имчжинган.
Для меня слово «Имчжинган», о котором говорили мать с Олькхе, звучало как их пароль. В моей душе паролем была 38-я параллель, а в их — река Имчжинган, она была той линией, которую каждая из нас не должна была пересекать.
Наконец настал день, когда больше нельзя было откладывать отправление. Мы решили тронуться в путь поздно вечером. Я представила, как мы крадемся под покровом ночи по дороге беженцев, пока хватает сил, а затем остаемся на ночлег в каком-нибудь доме или месте, где от дождя нас сможет защитить крыша. Никто не будет отдавать приказы, но другого выбора у нас нет. Особенно когда самолеты, которые не пропустят даже мышонка по государственной дороге, проложенной на север, будут непрерывно обстреливать нас. Я думала о том, какое расстояние смогут пройти за ночь женщина с ребенком за спиной и девушка, нагруженная вещами. Сможем ли мы преодолеть ужас темноты и холода, неразрывно связанный с войной? Где мы возьмем столько мужества?
До темноты было еще далеко, когда конюх Шин, запыхавшись, поднялся к нашему дому. Он сказал, что есть радостная новость.
— Товарищи, вам несказанно повезло. Мне удалось найти машину, на которой можно доехать до Кэсона. Это грузовик, но в нем есть свободные места для перевозки всех людей, о которых я просил. Скажу честно, больше, чем пожилые люди, меня беспокоил товарищ с ребенком за спиной, поэтому я похлопотал за вас. Разве возможно за ночь пройти больше тридцати четырех ли с грудным ребенком? Но даже если допустить, что это возможно, до Кэсона вам больше пяти дней пути, а раз вы поедете на машине, то успеете доехать туда еще до рассвета. Решено грузиться и ехать сегодня, примерно в десять часов вечера, когда все соберутся возле места отправления. Прошу вас выйти заранее и ждать там.
«Что же будет тогда с условием не переходить реку Имчжинган?» — подумала я и попыталась найти ответ на лицах Олькхе и матери, но они без остановки кланялись, выражая свою благодарность. Увидев это, я вспомнила поговорку: «На мордочке мышки, сидящей перед кошкой, невозможно увидеть ничего, кроме ужаса». Когда все поклоны были отвешены, мать сказала Олькхе:
— Как я выдержу эту разлуку, оставшись без тебя?
Они стали тяжело вздыхать. Для нас это была не радостная, а ужасная новость. Разве конюх Шин не мог принести действительно радостную весть? Несмотря на близкое расставание, нужно было хорошенько поужинать, но мы, так и не решив, кто будет готовить, с мрачным и подавленным видом сидели, прислонившись к составленным на полу вещам. Конюх Шин словно случайно намекнул, чтобы мы и не думали сбежать. Олькхе напоследок еще раз проинструктировала мать о том, как надо обрабатывать рану брата. И вот наконец настал час расставания. Я держала поклажу, а Олькхе устраивала малыша на своей спине. Мне показалось, что будет лучше спуститься вниз самим, до того как конюх Шин придет за нами. На месте отправления уже находился председатель Кан.