зкой она попробовала унять мой страх.
Когда мы добрались до места, где можно было устроить привал, — довольно крутого склона горы, перед нами возникло маленькое село. Оно, как и подобает горному селению, не найдя места поудобнее, втиснулось между дорогой, уходящей в гору, и полями, лежавшими в виде ступенек на склонах горы. Село обрабатывало весьма большие рисовые чеки[32] в ущелье, оно не выглядело бедным. На самой высокой точке этой гористой зоны стоял дом с черепичной крышей, все другие дома, чуть более десяти, были крыты соломой. Но даже сюда добралась война. Селение, попав под бомбардировки, ощетинилось неровно выступающими зубцами разрушенных домов и казалось совершенно пустым. Когда мы добрались до дома с черепичной крышей, стоявшего на вершине горы, олькхе сказала, чтобы я осталась снаружи, а сама с ребенком за спиной вошла внутрь. На доме висела табличка с надписью «Округ Пхачжу, городок Тханмён, третий народный комитет». Чуть погодя олькхе вышла из дома и сказала, что мы заночуем здесь.
— Ну почему вы остановились именно в доме народного комитета? — прошептала я ей на ухо.
— А на что нам мандат? Жалко стало, вот решила использовать его.
Она, даже не улыбнувшись, сказала, что народный комитет находится в доме для приема гостей, а в главном доме живет одна старуха-хозяйка. Затем добавила, что та ей понравилась и показалась честным и порядочным человеком. Олькхе сказала ей, что мы идем на север, но из-за того, что заболел малыш, должны отдохнуть здесь несколько дней, получив помощь от народного комитета. Деревенские люди всегда простодушны, посмотрев на наши мандаты, думая, что мы из семьи члена партии, они пристали к нам с расспросами, желая узнать о положении дел в Сеуле. Несколько пожилых мужчин, из которых состоял здешний народный комитет, похоже, собрались не для того, чтобы выполнить какую-то работу, а просто чтобы поддержать друг друга. На самом деле они выглядели настолько спокойными и невозмутимыми, что я невольно подумала, что у них, наверное, давно нет связи с вышестоящими органами, а вывеска до сих пор висела только для виду.
Маним[33], хозяйка дома, пожилая женщина, как и говорила олькхе, выглядела энергичной и имела весьма внушительный вид. Несмотря на ужасы войны, она сурово руководила прислугой. Было удивительно, как могли сохраниться отношения хозяйки и служанки между ней и древней старухой, выполнявшей ее поручения и жившей в пристройке для слуг. Служанка с годами согнулась в поясе в виде буквы «Г» и едва волочила ноги, словно механический человек. Я подумала, что, используя мандат, мы можем заставить народный комитет организовать нам ночлег и питание, при этом не придется потратить продовольственную карточку. Однако поведение хозяйки было таким великодушным и в то же время властным, что я решила какое-то время только наблюдать за ней. Она, глядя, как олькхе сменила Хёни пеленки и кормит его грудью, не сказав ни единого из положенных в таком случае слов о том, какой он красивый, смотрела на племянника, словно на какую-то вещь. Но, увидев, как его, с таким усердием сосавшего грудь, начал сотрясать сильный кашель, а затем и вовсе стошнило, она достала из настенного шкафа два или три грецких ореха и, передав старухе, сказала отжать из них масло и напоить им малыша.
Старуха, положив орехи на каменную плиту для разглаживания белья, разбила скалкой скорлупу и вышла с раздробленными орехами на кухню. Я пошла за ней и сказала, что хочу добавить наш рис в кашу, которую она будет варить. Очистив разбитые орехи от скорлупы и размолов их рукояткой ножа, она коротко сказала: «В нашем доме знают, что такое хороший прием». Я стояла в нерешительности, сомневаясь, имеет ли она право выступать от имени хозяйки этого дома. В чугунном котелке, испуская манящий аромат, варился рис. До того как продолжить варить его на медленном огне, старуха положила поверх риса маленькую чашку с размолотыми орехами. Когда рис сварился, она взяла чашку и, поместив ее содержимое в платок, выжала примерно с чайную ложку прозрачного масла. Глядя на то, как она спокойно, но ловко проделала это, я поняла, что процедура ей знакома.
— Вот, возьмите масло и напоите малыша до того как он уснет. Оно не сможет тут же вылечить кашель, как западное лекарство, но кашель станет мягче. Малыш не может говорить, но у него сильно болит горло. Ему, наверное, кажется, что оно разрывается на части. Цы-цы-цы, не в то время родился… — поцокала языком маним, протягивая масло олькхе.
Нельзя сказать, что маним была радушной, но надо признать, она умела сострадать. Однако то, что она ела отдельно в главном доме, а нам сказала, чтобы мы ели в домике возле ворот вместе со старухой, задевало наше самолюбие. Спали мы тоже там. В холодном полу, покрытом толстой промасленной бумагой, то тут, то там зияли дыры. Маним не сказала нам, что мы можем перед сном протопить печь. Впрочем, если сравнить с тем, как мы, найдя заброшенный дом, сами искали себе еду, можно было сказать, что здесь нас встретили по-царски.
Начиная с того момента, как заболел малыш, олькхе, кажется, стала необходима помощь другого человека. Надо сказать, что до сих пор я не замечала за ней такой «зависимости». Эффективность действия орехового масла проявлялась не сразу, даже ночью племянник Хёни все время кашлял, а температура не снижалась. «Стало лучше?» — «Нет, как огонь». Мы с олькхе обменивались такими словами в полусне, но я не могла вырваться из дремы, полностью лишившись сил. Олькхе всю ночь не отходила от малыша. На утро у нее был крайне изможденный вид. Ей было стыдно, но она решилась пойти к маним. Войдя в главный дом, она почтительно поздоровалась с хозяйкой и, справившись о ее самочувствии, протянула ей Хёни. Честно говоря, мне казалось, что маним недолюбливает детей.
— Благодаря вашей заботе кашель стал намного слабее, но я не знаю, что делать, у него горит тело. Я боюсь, что он заболеет пневмонией.
Маним вынуждена была потрогать лоб малыша и поставила диагноз, сухо сказав:
— Это простуда.
Диагноз она поставила с каменным лицом врача, имевшего за плечами долгие годы практики. Мы выжидающе смотрели на нее снизу вверх, пытаясь определить по ничего не выражавшему лицу маним, верны ли наши опасения.
Не то чтобы мы ей не верили, просто единственное, что нам оставалось сделать ради Хёни, — прибегнуть к помощи маним. Она достала еще два ореха и аккуратно вынула из перекрученного пакета, сделанного из ханчжи[34], щепотку чего-то, похожего на красный порошок. Судя по тому, как тряслась над ним величавая и непроницаемая маним, было ясно, что ей жаль лекарства. Но это придавало порошку мистическую силу. Мы наблюдали за приготовлениями с пересохшими от волнения ртами.
— Это ёнса — корейский ртутный медицинский препарат. Он очень ценный. Попробуй напоить малыша, растворив порошок в воде.
Когда олькхе взяла лекарство и стала вливать его в рот Хёни, маним решила помочь. Одной рукой она крепко сдавила его щеки, заставив его открыть рот, другой — зажала нос. Когда задыхавшийся малыш начал плакать, широко раскрыв рот, олькхе глубоко засунула в горло чайную ложку, чтобы не пролилось ни капли. Малыш легко проглотил лекарство. Я уже видела, как взрослые в деревне поили так новорожденных малышей, чтобы они не выплевывали горькое лекарство. Способ не казался мне жестоким, так что я была благодарна маним. Олькхе выглядела так, словно не знала, куда себя деть. На лице ее читалось что-то вроде благоговения: такая благородная женщина коснулась тела такого низкого по происхождению малыша! Впрочем, учитывая наше положение, это было почти правдой.
— Конвульсий у него не будет, — холодно сказала маним, вновь надев маску равнодушия.
Нам хотелось узнать, что значили ее слова. Кризис миновал? Он больше не повторится? Мы никак не решались спросить, смущаясь, словно робкие деревенские жители, пришедшие в большую больницу.
Маним дала нам много орехового масла, так что мы смогли постоянно поить им малыша. Температура, спавшая сразу после приема ёнсы, больше не поднималась. Что касается кашля, то он прекратился не сразу, но благодаря ореховому маслу стал намного мягче и почти пропал, по крайней мере, от него больше не разрывалось сердце.
Вскоре, когда кашель Хёни стал таким же, как при обычной простуде, мы начали внимательнее поглядывать на маним. Кроме того, мы должны были быть осторожны и с народным комитетом. Впрочем, эти люди не были похожи на тех, кто мог причинить нам вред. Они не могли не догадываться, что приближается день, когда власть вновь изменится.
Несмотря на то что меня задевало наше унизительное положение и беспокоил народный комитет, размещенный в комнате для гостей, мне почему-то страстно хотелось переждать грядущий кризис под защитой такого человека, как маним. Мне нравилась не только она, но и ее служанка. Мне было страшно даже подумать, что было бы, если бы мы не нашли их. Конечно, линия фронта могла переместиться, и мы даже не узнали бы, что оказались в другой стране, но ни один закон не запрещал нам ходить по земле Кореи. Я слышала, что в деревне многие люди погибли оттого, что не смогли определиться, какую сторону они выбирают. Для меня же было очевидно, что, несмотря ни на что, лучшим местом, где можно было пережить смену режима, был Сеул. Человеку, находящемуся на чужбине, не понимающему, что происходит в верхних эшелонах власти и в умах окружавших его людей, требовалась опора. Так что мы с олькхе решили обсудить все с маним.
— Бабушка, вы дали нам драгоценное лекарство, Хёни теперь перестал кашлять. А мы, в благодарность за вашу доброту, ежедневно сокращаем ваши запасы еды. Где еще можно встретить такое бесстыдство? Можно с сегодняшнего дня мы будем вносить свою долю еды или же будем питаться отдельно? — спросила сестра с необыкновенным почтением.
— Если не хотите тратить мои запасы, для чего вы ночуете под моей крышей? Ведь есть много пустых домов.