денткой.
Официально это была зона магазинов корейских товаров местного производства. Однако с точки зрения корейца, за исключением нескольких неизвестных мне товаров, они ничем не отличались от любого другого корейского магазина. Из кожаных изделий в основном продавали кобуры для пистолетов, какие я видела в западных фильмах. На ремнях, кошельках или дамских сумочках были вытиснены драконы. Кто по своему желанию сделал дракона корейским символом, определить было невозможно.
В ювелирном магазине продавали очень крупные кольца, сделанные из нефрита или кварца. В витрине стояли традиционные талисманы в виде свиньи, во рту которой висели украшения из серебра, дымчатого горного хрусталя или аметиста. Но здесь можно было найти и более экстравагантные ювелирные изделия.
Такие магазины только между работниками назывались магазинами корейских товаров, у начальства, как я догадывалась, официальным названием было «концессия». Право на торговлю давали только корейцам, но это вовсе не означало, что надо было продавать одни корейские сувениры.
По сравнению с ними магазинчик около детского дома, находившийся под управлением нашего магазина пижам, действительно торговал корейскими товарами местного производства. Этот была маленькая лавка, которую сторожили воспитательница из детского дома и красивая девочка-сирота, одетая как принцесса. Там продавались всевозможные корзинки, сплетенные из бамбука, шкатулки для хранения принадлежностей для шитья, шкатулки для хранения драгоценностей и украшений, миниатюрные соломенные лапти, заплечные носилки чжиге, тележки и другие товары. Но дела в магазине шли не очень хорошо. Кажется, что больше выгоды было от огромного ящика для пожертвований, чем от самих продаж. Этот ящик был обклеен трагическими фотографиями корейской войны и буквально вынуждал сделать пожертвование. Деньги в нем оставляли, как правило, проходящие мимо офицеры. Бросив в него мелочь, они, уходя, трепали за щеку красивую девочку-сироту, даже с состраданием подмигивали ей. Но она, несмотря на то что со стороны это выглядело мило, отворачивалась, словно у нее был зловредный характер или она видела что-то такое, что не должна была видеть.
Последним директор Хо показал мне магазин портретов. Это был небольшой и уютный магазин, располагавшийся в хорошем месте. В его глубине можно было увидеть несколько широких столов, за которыми три или четыре художника усердно писали картины. Все стены занимали нарисованные на шелковых полотнах портреты Вивьен Ли, Роберта Тейлора и других знаменитых красивых американских артистов и артисток, был даже портрет улыбающегося генерал-лейтенанта Ван Флита, командовавшего в то время Восьмой армией США. Внутри витрины рядом с готовыми портретами, выполненными по заказу, были выставлены фотографии. Обычно американские солдаты просили нарисовать своих девушек. В основном это были молодые цветущие лица, но изредка встречались портреты старушек с добрыми глазами. В магазине портретов почти не было картин, написанных на холсте. Хотя такие картины, натянутые на небольшую рамку, стоили дешевле, чем нарисованные на шарфах из искусственного шелка, которые лучше всего продавались в нашем магазине пижам. Еще в магазине пижам продавались небольшие носовые платки с нанесенными на них рисунками, поэтому где-то в глубине души у меня было чувство, будто наш магазин похож на витрину, где выставляли только самые лучшие картины.
Я, не зная, чем себя занять, пока директор Хо о чем-то разговаривал с художниками, рассеянно разглядывала витрины. Я довольно долго смотрела на портреты, и в какой-то момент у меня вдруг мелькнула мысль, что все картины получились не очень удачными. Нет, это не означало, что они не имели портретного сходства с людьми на фотографиях. Лица на них были на любой вкус: красивые и не очень, узкие и широкие, молодые и старые, но выражения лиц у всех западных женщин были схожи. Я подумала о том, что совершенно не вижу и тени усталости от жизни. Как может женское лицо быть столь свежим? У корейских женщин после рождения ребенка на лица сразу падала тень горькой и тяжелой жизни, а у западных женщин даже на старости лет — ничего. Они были старыми, но выглядели словно маленькие дети, разве что без детской наивности. Портреты отличались от фотографий тем, что кисть художника рисовала тени, которых не было на снимках. Я подумала, что художники, стараясь перерисовать черты лица и выражения глаз, незаметно для себя, роняя на портреты с по́том тяжесть своей жизни, заставляли ее растекаться по картине. Эта тень бросилась мне в глаза, на моей жизни тоже лежала эта печать, и мне сразу расхотелось смотреть на портреты. Меня поразило то, как сильно контрастировал вид трудившихся в темном углу художников с веселым великолепием яркого РХ, но такая чужеродность не казалась мне неприятной. К счастью, директор Хо не стал знакомить меня с художниками.
— Магазин портретов — тоже мой магазин, поэтому, мисс Пак, прошу вас проявить к нему в будущем интерес. До сих пор он тихо, без всякого шума приносит хорошую прибыль. Что касается магазина пижам, то он стал слишком популярным. Теперь в нем растет лишь число работников, которых надо кормить. Здесь же надо думать лишь о том, чтобы заплатить за те картины, что они нарисуют. Если ничего не нарисуют, то это мне ничего не стоит, потому что они не сидят на зарплате.
Директор Хо показал подбородком на молодого парня, который, не обращая на нас внимания, буквально повиснув на выглядевшем очень наивным американском солдате, уговаривал того купить портрет. Судя по бритой голове продавца, он еще учился в высшей школе. Было смешно и грустно слушать английский, на котором он легко и быстро говорил, коверкая произношение, словно вместо языка у него была мельница.
— Кхам он, кхам он, Рукхы Рукхы, деи а ол кхоримён намба ван пхеинтхо. Кхорион намба ван пхеинтхо. Сюо, пириобы ми. Хэбу юу голпхыренды? Сюу ми хо пхикчбо. Уи кхэн мэикхы ю хоо пхоотхыреитхы. Ден юу кхэн меикхы хо хэпхи, сюо, сюо. Вайи юу дон пирибы ми? Юу намба тхен. Деи а ол намба ван пхеинтхо. Намба Ван[85].
— Продавец Ли, торговля, конечно, важна, но с начальством здороваться-то надо, — шутливо сказал директор Хо, указывая на меня глазами. — Сестра — наша новая сотрудница магазина пижам. Она студентка Сеульского университета, для нас — равный небу, ясно, мальчишка?
Директор Хо напрасно делал вид, словно хотел стукнуть мальчика по бритой голове. Чуть позже я узнала, что продавец Ли учился в первом классе высшей школы[86].
После знакомства с ним директор Хо повел меня в сторону магазина, торгующего американскими товарами. Я спросила его, действительно ли все наши художники такие талантливые.
— Конечно, разве может быть иначе? Они, без сомнения, лучшие специалисты, я отобрал их из числа самых известных художников страны. Если бы они не были лучшими, разве я стал бы держать их? Вы хоть понимаете, что это за место?
Когда мы пришли в РХ, там были горы разноцветных, блестящих и ароматных американских вещей, даже нагловатый директор Хо, кажется, начал робеть. Здесь он уже не знакомил меня ни с кем, никто даже не смотрел в нашу сторону. Обольстительные модницы, усердно жуя жвачку, когда не продавали товары, флиртовали с янки на хорошем английском языке. Что касается английского языка, — если о значении слов, которые произносил продавец Ли, я хотя бы догадывалась, то девушек в РХ я совершенно не понимала. Каждый раз, когда, проходя мимо, я слышала хороший английский язык, я думала о том, как было бы здорово работать в таком месте.
Вернувшись в магазин пижам, я лишь утвердительно кивнула головой, когда сестра Ким спросила, хорошо ли прошла экскурсия. В свою очередь я спросила ее, действительно ли художники из отдела портретов известные специалисты.
— Какие там художники! — язвительно сказала она. — Все они рисовальщики вывесок. До работы здесь они рисовали вывески в столичном и центральном театрах. В лучшем случае их можно назвать рисовальщиками вывесок, немного освоившими технику портрета. Да какие они художники! Прошу тебя!
Тут я поняла, что всем известно о манере директора Хо хвастаться и преувеличивать. Я почувствовала сильную обиду, когда поняла, что его слова «Сеульский университет» воспринимались остальными в таком же ключе. Я понимала, что в любом случае в университете я не буду учиться вечно, но настроение было испорчено из-за того, что меня использовали ради удовлетворения тщеславия необразованного обывателя, просто заработавшего немного денег. Каждый раз, когда директор Хо ходил, выставив меня напоказ, как дорогую игрушку, и представлял как студентку Сеульского университета, мне казалось, что я слышала, как он, прижав губы к моему затылку, усмехаясь, тихо шептал: «А кто сказал, что Сеульский университет лучший?» В такие минуты у меня по всему телу пробегали мурашки.
Первое, что я услышала в магазине, это то, что пик продаж приходится на неделю после дня зарплаты американских военных. Это была сущая правда. Первые десять дней моей работы в магазине летали одни лишь мухи, но потом продажи начали стремительно расти. Даже директор Хо не смог предугадать этого. До магазина дошел слух, что уже несколько дней подряд фабрика работала по ночам. На дворе стоял декабрь. Прошло всего пять месяцев, с тех пор как директор Хо переехал в РХ, получив право управлять магазином пижам. Что касается меня, то впервые в жизни я ощутила рождественскую горячку.
— Это не Рождество, а чистый денежный водопад, денежный водопад! — весело и громко откровенничал директор Хо, с воодушевлением бегая от фабрики до РХ и обратно.
В самый разгар наплыва американских военных, когда он кидал дяде Ану оплаченный товар, выстраивалась длинная очередь ждущих, пока их покупки будут упакованы. Однако так было только у нас, другие магазины, торгующие корейскими товарами, не могли похвастаться таким наплывом покупателей. Когда встречаешь Рождество в чужой стране, хочется отправить родным в подарок вещь из этой страны. К сожалению, то, что в наших глазах было частью скорее китайской культуры, для американцев было корейской экзотикой, а для директора Хо — большой удачей.