Стояла черная как уголь ночь. Конюх Шин шел в авангарде. Мы следовала за ним, словно слепые, выстроившись в одну линию и крепко держа друг друга за пояс. Мы были уверены, что выпасть из строя означало верную смерть. В любой момент из ниоткуда мог появиться патрульный и громко приказать назвать пароль, наставив на тебя дуло винтовки. В нашем «отряде» человеком, который называл пароль, был конюх Шин. Потеряв его из виду, мы погибли бы, и никто после не узнал бы о нашей судьбе. Для того чтобы линия не разрывалась, мы шли вплотную друг к другу, из-за этого мне казалось, что меня кто-то куда-то тащит. Мы шли очень медленно, шаг за шагом. Вокруг было так темно, что я невольно подумала: «Не в ад ли мы направляемся?» Вокруг слышался грохот военных машин, он был похож на хищных рык зверей, обнаживших белые клыки. Я не могла видеть, как лицо олькхе исказилось от беззвучного плача, но мне казалось, что я вижу ее слезы.
Пройдя Доннипмун — ворота Независимости, мы прошли через перекресток перед Содэмун — Западными воротами. За исключением домов вдоль главной улицы, практически не осталось уцелевших зданий. Прошлогодняя летняя война стерла район, по которому мы проходили, превратив его в руины, напоминавшие древние развалины. Осталось лишь беззвездное ночное небо, и под ним фантастической черной линией вился наш маленький отряд. Когда я вдруг поняла, что мы еще не дошли до моста Ёмчонгё, мы повернули направо. Я помнила, что недалеко от этого места должна была стоять фабрика «Ёмчон», здания которой были построены из красных кирпичей, но сейчас от них не осталось даже фундамента. Повсюду были навалены груды обломков. Все вокруг было усеяно кусками красного кирпича, идти было трудно. Мы шли по этим острым кускам кирпичей, стараясь держать равновесие, не упал на бок или на спину, и при этом ухитрялись не отпускать друг друга. Вокруг было так темно, что я не имела ни малейшего представления о том, куда мы шли. В это время спереди донесся чей-то голос. Нас попросили внимательно смотреть под ноги. Вскоре передо мной появилась лестница, ведущая под землю. «Видимо, это вход в ад», — подумала я. Шагать по лестнице было намного приятнее, чем по грудам кирпичей. Спустившись, мы попали в проход, по которому пришлось сделать два поворота, прежде чем мы добрались до закутка, огороженного раздвижной ширмой. Когда она тихо отошла, показался коридор, освещенный тусклым светом. Коридор уходил вниз под прямым углом, в его конце виднелась дверь, из щелей в которой просачивался свет. Когда мы, толкнув дверь, вошли, перед нами внезапно открылось ярко освещенное помещение. Свет был настолько яркий, что, казалось, можно было ослепнуть. Я не могла поверить своим глазам.
Это был подвал размером с лекционный зал университета. Там уже находилось много людей, но, чтобы заполнить помещение, их все равно было недостаточно. Все они были в военной форме, за исключением гражданских, усевшихся на соломенные циновки, расстеленные перед сценой. Мы тоже уселись на циновке. Солдаты и офицеры армии северян сидели сзади, образовав несколько рядов, но конюх Шин не пошел к ним, а сел вместе с нами.
Свет, который после долгой ходьбы в темноте буквально ослепил нас, давали стоявшие на сцене в метре друг от друга шахтерские лампы, окружавшие сцену. Лампы использовали в качестве топлива карбид, а не электричество. На сцене было светло как днем, но на зрительских местах, за исключением первых рядов, было довольно темно.
В нашей группе, усевшейся по несколько человек на относительно хорошо освещенной соломенной циновке, незнакомым человеком для всех, кроме меня, была лишь олькхе. Я представила ее. Конюх Шин, вежливо обратившись к ней, спросил о состоянии здоровья брата. Это поразило меня — выходило, что с нашей первой встречи он не забыл о том, что мой брат болеет туберкулезом. Более того, он спрашивал о его нынешнем состоянии здоровья с выражением беспокойства на лице и сказал, что попробует достать хорошее лекарство. Пока олькхе, хлопая глазами, поддакивала, я, разволновавшись, неизвестно почему разозлилась на нее. Но хотя она, по природе своей не умея хитрить, иногда говорила слова, которые были мне не по душе, к счастью, она не дала мне повода подозревать ее в заигрывании с Шином.
На заднике сцены, в центре, висели портрет маршала Ким Ир Сена, а рядом, справа и слева, портреты Мао Цзэдуна и Сталина. Как я ни старалась быть объективной, похвалы пению самого лучшего в мире коллектива художественной самодеятельности были или преувеличением, или снисхождением. Дело в том, что почти все песни, одну за другой, пели дети. К тому же весь репертуар состоял из народных песен. Но утешением служило, что девочки, в глазах которых отражался долгий голод, одетые в юбки малинового цвета, кофточки с разноцветными полосками на рукавах, и красными ленточками в волосах выглядели фантастически. В их ярко-красно накрашенных губах не было ничего противного. Уже то, что они не умерли в этой безжалостной войне и, надев пестрые детские платьица, хриплыми голосами пели песни, могло растрогать. Интересно было узнать, откуда, из каких мест они прибыли сюда. Я не могла поверить в то, что они проделали столь длинный путь только для того, чтобы спеть для нас. Что касается хора, его надо было называть не хором девочек, а хором девушек, настолько все они выглядели взрослыми. Из-за того, что голос девушки, стоявшей посередине и певшей соло, одновременно был звонким и имел печальную глубину, у меня защемило в груди. Когда ее красивый голос, поющий слова: «Накройте меня знаменем. Красным знаменем…», на волне хора голосов поднялся до максимальной высоты, я увидела, как ресницы конюха Шина стали влажными. Я тоже, впервые за долгое время, позволила себе заплакать от неясной щемящей печали.
Танец был последним в программе выступлений. Товарищ Шин возбужденным голосом сказал, что сейчас будет «самое настоящее». Мне было неясно, что он имеет в виду: то ли то, что все до сих пор было подделкой, то ли то, что именно в этот раз выходит тот самый коллектив художественной самодеятельности. Танец с названием «Победа» танцевали две девушки. Обе были юны и выглядели старше пятнадцати лет. Одна девушка, в рабочем комбинезоне, с туго перевязанными волосами, держала в руке молот и что-то похожее на серп, другая, в слегка колышущемся розовом платье, держала сверкающую игрушку, похожую на арфу. Девушка в платье танцевала медленно и изящно, а девушка в рабочем комбинезоне — энергично и быстро, но это было больше похоже на ритмичные движения из гимнастики. Две танцовщицы, кружа по сцене, преследовали и догоняли друг друга, но в конце концов девушка в розовом платье без сил рухнула в центре сцены. Танец закончился, когда девушка, державшая в руке серп и молот, танцуя, остановилась и наступила ногой на пояс девушки в розовом платье. Стоящие сзади военные восторженно зааплодировали. Мы тоже захлопали, оглядываясь на конюха Шина.
Честно говоря, это был примитивный детский танец, который не хотелось смотреть до конца. Мне казалось, что меня стошнит. Было такое ощущение, словно я смотрела на чрезмерно усердного коммуниста, раздевшегося перед людьми, без какого-либо скрытого в его поступке смысла. Когда обнаженный человек на сцене не стыдится своей наготы, должен отвернуться хотя бы зритель.
Когда закончился танец, мы вышли на улицу и снова выстроились гуськом, чтобы вернуться домой. Конечно, мне было неудобно перед олькхе, но я не могла выразить этого словами. Мне было невыносимо грустно.
Время близилось к полуночи, я была выжата как лимон, но сон, кажется, не собирался приходить. Я дрожала, лежа под одеялом, охваченная отчаянием, гневом и страхом. Действительно, эта власть была страшной. Причина, заставлявшая меня дрожать от страха, была даже не в режиме диктатуры или необычайно сильной армии северян. Я боялась, потому что не понимала, как они могли так мастерски притворяться равнодушными. Как они могли забыть о вечной истине, что человек может жить, только пока он ест? Как же они могли не быть страшными, когда вместо еды принуждали наслаждаться «искусством» людей, находившихся на пороге голодной смерти? Даже если бы они предложили яд, их поступок не был бы так ужасен. По крайней мере, это было бы последним угощением, признанием тебя человеком. Даже убийство подразумевает контакт между людьми. Но в новом мире люди не понимали друг друга. Как так случилось, что в этом ужасном мире наша семья оказалась в столь бедственном положении, не имея возможности вырваться из его оков?
В тот день олькхе произвела хорошее впечатление на конюха Шина. Он несколько раз сказал мне, что, когда увидел товарища Пака, то есть олькхе, она напомнила ему сестру, оставшуюся в его родных местах. По моим предположениям, он был старше олькхе, но собирался вести себя с ней как младший брат. Я не знала, что и думать. Это был мир, в котором каждому было необходимо утешение. Сестра с родины… Для Шина, который не мог увидеть ни родину, ни сестру, это были красивые слова, вызывающие тоску.
До этого момента я собиралась великодушно принимать Шина, но несколько дней спустя он внезапно пришел к нам домой с бутылкой лекарства, говоря, что оно хорошо помогает от туберкулеза. Он сказал, что с трудом достал его, но было очевидно, что он нашел его, обшарив пустой дом или аптеку. Это было новейшее лекарство, произведенное не в СССР или КНДР, а в США. Шин, ведя себя словно член семьи, сказал, что хотел бы поздороваться с братом. Почему-то мне не хотелось его впускать, но отказать ему было бы грубостью. Он вошел в комнату. Скулы на лице брата резко выступали, но это было к лучшему, он ведь должен был выглядеть как больной туберкулезом. Конюх Шин с выражением беспокойства на лице вежливо справился о состоянии здоровья брата, подробно рассказал о том, как следует принимать лекарство. Он сказал, что, поскольку побочным эффектом лекарства могут стать проблемы с желудком, он попробует достать лекарство и от желудка. У изголовья брата лежали мазь, марля и дезинфицирующее средство, которые никак не подходили для лечения туберкулеза. Я почувствовала, как обращенный в их сторону взгляд Шина на мгновенье вспыхнул, словно он о чем-то догадался. Зловещее предчувствие, будто первые вестники простуды, пробежало холодком по позвоночнику. Я сжалась от страха.